Дмитрий Львович Казаков 
Черное знамя

«Черное знамя»: Яуза; 2016
Аннотация

Они молятся на знамя с трезубцем, но при этом называют себя патриотами России и наследниками Чингисхана.
Они восстановили лежавшую в руинах великую страну, но при этом покрыли ее концлагерями.
Они вернули русскому народу втоптанную в грязь гордость, но при этом развязали новую мировую войну.
Кто же они такие, и чего им это стоило?

Дмитрий Казаков
Черное знамя

Я могу жить лишь в двух различных формах.
В качестве разума, поставленного на службу лжи,
или в качестве телесной оболочки,
поставленной на службу убийству.
Альбрехт Хаусхофер
Германия, 1939

Под хмурым небом осени. 1

22 сентября 1938 г. 
Казань 
За время, что Олег провел вдали от столицы, здание министерства мировоззрения изменилось мало.
Такси, привезшее Одинцова на площадь Евразии, развернулось и укатило, а он стоял и смотрел так, как будто видел это все в первый раз — могучие колонны из багрового гранита, широкая лестница, золоченые ручки дверей, громадные окна, закрытые изнутри тяжелыми занавесками цвета спекшейся крови.
Зримое воплощение мощи ведомства Паука, раскинувшего свою паутину по всему миру.
Плетущего ее неутомимо, извергающего потоки информации, что растекаются в стороны, проникают в каждый дом, в казармы солдат и в хибары пастухов, в кабинеты чиновников и квартиры ученых.
Да что там в дом, невидимые нити пробираются в голову каждого гражданина Вечной Империи, и опутывают его мозг серым клубком, прорастают внутрь, и этот гражданин начинает думать так, как нужно, так, как предписано…
Образ колоссальной паутины заставил Олега вздрогнуть, холодок побежал от макушки к копчику. Он поежился, поднял воротник плаща, защищаясь от ледяного ветра, и тяжело, постукивая палкой, зашагал по тротуару.
Совсем не так — легко и быстро — как привык.
И совсем не туда, куда привык — вот к этим широким дверям, чтобы пройти через них, небрежным кивком ответить на приветствие охранника, и дальше на третий этаж, где располагается отдел общей пропаганды…
Проклятье, к чему ворошить то, что осталось в прошлом?
Но ведь сам попросил таксиста высадить его именно здесь, хотел посмотреть, вспомнить… Поддался идиотскому порыву, хорошо зная, что ни к чему хорошему это не приведет, что пропуск его аннулирован, и что предписание за подписью того же Паука закрыло Одинцову Олегу Николаевичу путь во «дворец» министерства мировоззрения.
Над Казанью царил холодный сентябрьский день, в серой пелене, затянувшей небо, кое-где проглядывали пятна голубизны. Редкие прохожие то и дело поглядывали вверх, на лицах читалась опаска — благодаря тому же Пауку, раструбившему на весь мир о невиданной победе, все знали, что несколько дней назад самолеты империи атаковали Суэцкий канал, и многие теперь ждали ответного удара англичан.
Глупость… ни один самолет, даже дальний бомбардировщик не доберется до Казани.
Ни у Британии, ни у Франции, ни у Японии нет таких аэродромов, откуда можно угрожать столице. Даже Москва в безопасности, разве что Питер может подвергнуться нападению, да и то очень вряд ли.
— Олег! Ты? — негромкий окрик ударил в спину, заставил Одинцова сбиться с шага.
Он неловко, едва не запнувшись о палку, повернулся.
Застывший у обочины большой черный «Линкольн Зефир» блестел, точно начищенный ботинок. Задняя дверца была распахнута, и от нее к Олегу шагал плотный мужчина во френче, и на усатой физиономии его красовалась привычная кривая усмешка.
— Я, — сказал Олег. — Кто же еще?
— Ну, я бы не сказал, что ты сильно похож на прежнего себя, — как и главный корпус министерства, Владимир Кирпичников, тайный советник, начальник отдела общей пропаганды и талантливый журналист, пишущий под псевдонимом «Ставский», за последнее время изменился очень мало.
Те же быстрые движения, скрип сапог, запах табака, взгляд уверенного в себе человека и крепкое рукопожатие.
— После того взрыва в Стамбуле поговаривали, что ты… разное, — сказал Кирпичников, и улыбка его, ничуть не изменившись, стала вдруг фальшивой, как радостный оскал дешевой куклы. — Я был не против, чтобы ты вернулся, но это сам шеф решил… ты понимаешь, он сказал, что мы должны идти в будущее, и что инв… такие люди не в силах выдержать наших нагрузок… ты же сам знаешь, что это правда.
— Да, я понимаю, — проговорил Олег, испытывая желание закрыть глаза, чтобы не видеть самодовольной физиономии бывшего начальника. — Ты не беспокойся… все будет нормально.
— Да, конечно, конечно, само собой, — в голосе Кирпичникова прорезалось облегчение. — Увидимся как-нибудь, ты же теперь тоже в столице будешь? Ладно, я побежал, встретимся как-нибудь, обязательно, вот только в делах просвет наступит.
Он еще раз потряс руку Одинцова, и заторопился прочь.
Дверца машины захлопнулась, «Линкольн» рыкнул мотором и мягко вял с места — к той лестнице, около которой еще недавно стоял Олег. Кирпичников прихватит с сиденья пухлый портфель из коричневой кожи, набитый бумагами, взбежит по ступенькам, и вскоре окажется в своем кабинете, где в углу стоит…
Нет, об этом лучше не думать.
Олег отвернулся и, сгорбившись, заковылял дальше.
В декабре будет семь лет, как столицу перенесли сюда из Петрограда, и за это время Казань изменилась так, что старожилы только качали головами, превратилась из захолустного губернского города в центр исполинского государства. Здесь, между рекой Казанкой и озерами, снесли множество старых зданий, кирпичных и деревянных, им на смену пришли современные монстры из бетона и стали.
Но вид их Олега сейчас не радовал — серые гладкие стены, похожие на слепые глаза окна.
— «Империя»! «Империя»! Свежий выпуск «Империи»! — прокричал мальчишка-разносчик, пробегая мимо. — Наступление в Китае! Частичная мобилизация в Германии и Чехии!
Одинцов совершенно не знал старую Казань, но был в курсе, что улица Единства, по которой он сейчас шагал, ранее именовалась Воздвиженской.
Когда свернул на боковую улочку, в глаза бросилась висящая на стене афиша — на заднем плане взрывы, столбы огня и дыма, на переднем — героические лица Николая Черкасова и его тезки Крючкова, облаченных в солдатскую форму, и надо всем этим надпись «Варшавский гамбит».
На экраны вышел очередной фильм о победоносной войне тридцать второго года, второй германской, как ее прозвали в народе.
Приведет ли к триумфу нынешнее противостояние, где Империя сражается с недавними союзниками?
Вновь стало холодно и неуютно, Олег невольно поежился.
Нет, проклятье, пусть об этом думают политики и генералы…
Ага, а вот и то здание, что ему нужно — табличка сбоку от двери дает понять, что принадлежит оно министерству мировоззрения, как и «дворец» на площади Евразии, вот только тут все намного скромнее. Вторая, побольше, но обычными, не золочеными буквами, и без герба, сообщает, что здесь располагается «Институт изучения евразийской истории „Наследие“».
Задворки государства Паука, его собственного удельного княжества.
Скрипнули петли, заскрежетала дверная пружина, и Олег оказался в полутемном вестибюле. Ощутил запах сырости, поймал вопросительный взгляд расположившегося в застекленной будке вахтера.
— Добрый день, — сказал Одинцов. — Мне нужен отдел личного состава.
— Это вам вон туда, — вахтер показал. — Ближняя дверь… да-да, вот эта.
За дверью обнаружился короткий коридор, а в нем еще двери, но в отличие от первой, снабженные табличками — «Начальник отдела», «Канцелярия», «Архив», «Бюро учета личного состава».
В последнюю Олег и вошел.
Из-за заваленного папками письменного стола на него недружелюбно покосился клерк в темном костюме — худой и сутулый, прыщавый лоб, очки на носу, сальные черные волосы; типичная канцелярская крыса, бюрократический червь-паразит, какие были и в старой империи, и в Январской республике, есть и сейчас.
Такие твари находят пищу всегда, и извести их не проще, чем крыс и тараканов.
Наверняка состоит в партии, один из «подснежников», из тех, кто вступил ранней весной тридцатого года, когда даже до самых тупых дошло, что Павел Огневский и ведомая им ПНР берут власть в России, причем крепко и надолго.
— Вам что? — буркнул клерк.
— Оформиться, — сказал Олег, стараясь говорить спокойно.
Что бы там ни болтал Кирпичников, он здоров, он в полном порядке.
— Садитесь, давайте документы, — велел клерк.
Одинцов не без опаски присел на ветхий стул, и выложил на стол папку из черной кожи. Сотрудник отдела личного состава открыл ее, поправил очки, и принялся одну за другой изучать бумажки.
— Так-так-так, — сказал он. — Одинцов Олег Николаевич, девяносто седьмого года рождения. Верно?
— Верно.
— А где характеристика из партии? Ага, вот она… — клерк удовлетворенно потер ручонки. — Годится… так… Статский советник? Отдел общей пропаганды? Владимир третьей степени, Белый Крест Тенгри, премия Махмуда Ялавачи…
Лицо его вытянулось, глаза округлились, а Олег заскрипел зубами — к чему упоминать обо всем этом, о званиях и наградах, которые еще недавно казались столь важными, а теперь потеряли значение?
— Ничего себе… — хозяин кабинета поднял взгляд, и уставился на значок, приколотый к лацкану пиджака посетителя — серебряная чаша на высокой ножке, ничего особенно красивого или дорогого, если не учитывать, что носить подобное украшение мог только «испивший мутной воды», один из тех, кто вступил в партию до двадцать пятого года, а во времена премьера Коковцова сидел в тюрьме.
Тут уж челюсть клерка и вовсе отвисла, а подобрав ее, он понизил голос и спросил:
— Кому вы мозоль-то оттоптали? Что вас оттуда сюда, к нам?
— Никому не оттоптал, — буркнул Олег сердито. — Делайте, что должны.
— Как скажете, как скажете… — хозяин кабинета продолжил изучать документы, бумаги зашелестели. — Вот вы на меня волком смотрите, а совершенно зря, ведь только на таких, как мы, и держится государство. Что ведь оно такое, на самом деле? Громадная пирамида из служащих. Нацеленная в будущее вершина — это вождь народов и премьер-министр империи, а камни, подпирающие его величие — это мы все, вплоть до последнего коллежского регистратора в волостной управе. Народ же лишь сырой материал, из которого эта пирамида возводится. Главнейшее дело тут — быть всякому на своем месте, и лежать смирно, тогда и конструкция крепче станет.
Одинцов смотрел в сторону, старался не слушать разболтавшегося клерка, что неожиданно оказался философом.
На подоконнике кабинета толпились горшки с геранью и еще какими-то растениями, угол занимала массивная туша несгораемого шкафа, а рядом с ней на стене висел большой плакат. Могучий скуластый всадник с шашкой в руке мчался на зрителя, а из-под ног его коня разбегались крохотные пузатые человечки, чьи лица были искажены от страха, а на цилиндрах виднелись флаги Великобритании, Франции, Германской империи, других западных стран.
Изображенный сверху лозунг гласил «Раздавим европейскую гадину!».
«Грубо сработано, — подумал Олег, разглядывая плакат. — Вряд ли это наши делали. Военное министерство наверняка постаралось, у них там такие дуболомы сидят, что ой-ой-ой! Хотя какие „наши“?».
И он вновь заскрипел зубами.
Надо забыть, что было с ним раньше, о месте, где он работал до того злополучного майского дня, о людях, с которыми вместе работал…
Вот только каково это — забыть, Олег представлял с большим трудом, слишком необычной памятью наградила его судьба, и если что из нее и выпадало, так совсем давние события, случаи и персонажи из далекого детства, да и то лишь самые незначительные. Он помнил лица, имена, прозвища и даты, мог с легкостью сказать, что делал и где был в тот или иной день даже пятнадцать-двадцать лет назад, процитировать наизусть книгу, читанную в юношестве или статью из той же «Империи», напечатанную к Дню Воссоединения в тридцать первом году.
Когда-то это умение здорово помогло ему, поспособствовало тому, что он стал тем, кем стал.
— Последние три месяца, начиная с двадцатого июня сего года проживали… согласно отметкам в паспорте… ага, Таврическая губерния, город Ялта, — и клерк вновь поправил очки. — Отдыхали?
— Находился на излечении, — ответил Олег.
Такой отдых можно пожелать только врагу… да, море и солнце, фрукты и пляж, благодатный Крым, но при этом ты не в силах наслаждаться местом, где находишься, поскольку все твои помыслы занимает то, что происходит с твоим телом, боль, слабость и тошнота, бесконечные процедуры, уколы и таблетки.
— И переведены к нам личным предписанием министра, — клерк подобострастно хмыкнул.
Именно так, срочная бумага за подписью Паука выдернула Олега из Крыма, заставила сесть в поезд и вернуться в столицу, куда он прибыл вчера вечером, и не успел даже навести порядок в заброшенной квартире.
Чтобы не выдать своих чувств, он вновь отвел взгляд.
На столе меж папок лежал толстый том в серой обложке — сверху надпись «Новая Яса», а внизу флаг, черный, с золотой окантовкой и с белым трезубцем, обращенным вверх, стилизованным белым кречетом, гербом Чингисхана и его рода.
Знамя Вечной Империи, что ныне вьется над Пекином и Стамбулом, Тегераном и Вильно, победоносный стяг, внушающий трепет врагам, вернувший России гордость и славу, навсегда, как казалось, утраченные в шестнадцатом году, после позорного и унизительного Амстердамского мира.
— Значит, пропуск третьего класса по институту и министерству, — сказал клерк, прерывая размышления Олега. — Выпишу я вам его немедленно, приказ отдам в канцелярию сегодня, директор наш, Андрей Евгеньевич, подпишет завтра. После обеда можете приходить, я думаю.
— Хм, я понял, — Одинцов потянулся за папкой.
— Да, конечно, документики ваши, — хозяин кабинета угодливо закивал, тряся сальными волосами. — Что нужно, я себе забрал, да, а паспорт бы вам лучше перерегистрировать, а то давно вы в столице не были, да и новые правила в августе вышли, прямо накануне Дня Поминовения.
— Это в жандармском управлении?
— Нет, в городском департаменте полиции, они сейчас этим занимаются.
— Хорошо, спасибо, — Олег поднялся, поморщился от пронзившей спину боли — точно спицу воткнули.
«Еще какое-то время будет болеть, — сказал главный врач санатория „Родина“, когда они прощались в просторном, светлом кабинете, из окон которого видно уходящее за горизонт море. — Может быть, месяц, может быть, два. Но это не опасно. И нога разработается, сто процентов».
Очень хорошо, что вспомнил про ногу — а так бы, глядишь, забыл приставленную к столу палку. Олег таскался с этой штуковиной уже не первый месяц, но привыкнуть не сумел — может быть, рассудок подсознательно отвергал этот зримый символ неполноценности, вытеснял его из памяти.
До хруста в пальцах стиснув отполированную ручку, он вышел из «Бюро учета личного состава», придержал шаг, давая дорогу высокому мужчине, появившемуся из-за двери с надписью «Начальник отдела».
В вестибюле «Наследия» оказалось куда более людно, чем когда Олег проходил тут в первый раз — двое работяг, пыхтя, волокли через проходную дощатый ящик, вокруг них крутился молодой очкарик.
— Стой, сейчас все мне тут разворотите! — воскликнул вахтер, и в этот момент стены дрогнули.
Олега ударило в лицо, отшвырнуло в сторону, голову заполнил тяжелый гул.
Очнулся он, как показалось в первый момент, сразу же, и обнаружил себя лежащим на полу. Когда открыл глаза, то перед ними все плыло и кружилось, но сумел разобрать, что вестибюль большей часть уцелел, хотя в стене напротив входа красуется пролом, а от застекленной будки не осталось ничего.
Клубилась каменная крошка, а меж обломков и осколков валялись изломанные окровавленные тела.
На миг Олегу показалось, что он вновь там, на проспекте Истикляль, и ужас накрыл его ледяной волной, а сердце замерло. Но через мгновение он вспомнил, что находится не в Стамбуле, а в Казани, и пришла мысль, что это наверняка англичане прилетели на каких-то сверхдальних бомбардировщиках…
«Нет, не может быть, глупость» — подумал он, и вновь провалился в беспамятство.
Но и на этот раз оно не продлилось долго, и очухался Олег от зазвучавших рядом голосов.
— О, смотри, живой! — воскликнул кто-то радостно. — Давай, Васька, помогай!
Чьи-то руки, сильные, но аккуратные, подхватили Одинцова, и через миг он оказался сидящим. Тело отреагировало на такое обращение на удивление спокойно, промолчала нога, и спина не напомнила о себе, вот только в голове словно затлел крохотный огонек, начал разгораться, разгораться…
Проклятье, только не это!
Олег не выдержал, застонал — нет, нет, только не это и не сейчас!
Он поднял веки, но не видел почти ничего, нарастающая, пульсирующая боль словно заполняла не только череп, но и весь мир, превращала тот в переплетение смутных теней, нечто абстрактное, картинку плохого художника, изломанную ширму, которую нужно отодвинуть в сторону, но на это нет сил, они есть лишь на то, чтобы дышать, судорожно хватать воздух ртом, и еще на дрожь, сотрясающую тело.
— Эй, товарищ, вы в порядке? Говорить можете? — спрашивали у Олега, но звуки доносились словно издалека.
Голову охватило пламя, но уже через мгновение стало угасать.
Слава богу, на этот раз приступ оказался коротким и не особенно сильным, слава богу, врачам и таблеткам. Боль отступила, исчезла почти без остатка, лишь в самой глубине остался крошечный огонек, в любой момент, в каждую секунду могущий обернуться доводящим до безумия пожаром.
Сразу после контузии, в июне, приступы повторялись так часто и были столь сильны, что доводили Олега до мыслей о самоубийстве, но усилия медиков и целебный воздух Крыма постепенно сделали свое дело, и в последнее время все обстояло неплохо, хотя полного излечения никто не обещал…
— Могу, могу… — прошептал он. — Все со мной в порядке.
Разглядел, что рядом двое парней в серой полицейской форме, сидят на корточках, один заглядывает в лицо.
— Что произошло? — спросил Олег, и голос прозвучал намного увереннее, почти нормально.
— Вроде бы взрыв, — ответил тот из парней, что покрепче, скуластый и узкоглазый. — Непонятно только, что могло…
— Расулов, кончай болтать! Дуй сюда! Петренко один справится! — донесся издалека сердитый бас.
Скуластый замолчал, поспешно вскочил и дунул прочь, только хрустнули под его сапогами осколки стекла.
— Воды не хотите? — спросил Петренко, белобрысый и круглолицый.
— Да, можно.
Под самым носом оказалась фляга, и Олег вцепился в нее точно утопающий в спасательный круг. После нескольких глотков в голове прояснилось, и сумел разглядеть, что творится вокруг — тело высокого мужчины, того самого, что вышел из кабинета начальника отдела, грузили на носилки, громогласно распоряжался грузный краснорожий полицейский в капитанских погонах, обладатель могучего баса, через входную дверь спешили люди в белых халатах и шапочках.
— «Скорая» приехала, — сказал Петренко, и облегченно вздохнул. — Ну, слава богу. Разберутся теперь… Интересно, кто же мог совершить такое, враги какие-нибудь из Европы?
Он наивно моргал, и наверняка верил в злодеев, прибывших в Казань прямиком из Берлина или Лондона, чтобы взорвать принадлежащий министерству мировоззрения институт изучения евразийской истории «Наследие».
— Так, Алла, осмотрите этого, а потом в машину, — распорядился проходивший мимо врач.
— Никто не имеет права покинуть здание! — новый голос, резкий и неприятный, принадлежал худощавому типу лет тридцати, облаченному в высокие сапоги, офицерскую форму черного цвета и фуражку с высокой тульей.
Серебряные погоны, сдвоенный символ когтистой птичьей лапы на лацканах.
Полутысячник Народной дружины, а если судить по знакам различия, офицер управления имперской безопасности, отдельного корпус жандармов — да, этого стоило ожидать, ведь именно ОКЖ занимается преступлениями против государства, в том числе и терроризмом… явились с устрашающей оперативностью.
Голубые мундиры, воспетые еще Лермонтовым, сгинули в тридцать четвертом, после Большого Заговора, когда жандармов забрали из МВД, и отдали Хану, в Народную дружину. Бояться офицеров ОКЖ после этого стали даже больше, вот и сейчас полицейские дружно подобрались, хотя команды «смирно» никто не давал.
«Опричники», как прозвали дружинников еще в двадцатых, когда они стали реальной силой. Кто придумал эту кличку, так и осталось неизвестным, но она прижилась, и порой ее использовали сами обладатели черной формы.
— Голубчик, тут могут быть тяжелораненые, — сказал врач, уперев руки в бока и глядя на полутысячника поверх очков. — Если их вовремя не доставить в больницу, то они могут погибнуть, и на чьей совести будет их смерть?
— Вы верно говорите, доктор, — жандарм хлопнул снятыми перчатками по ладони. — Немедленно проведите осмотр пострадавших, и если кто тяжело ранен, ты мы отправим его в больницу, под присмотром моих людей, но в любом случае никто не имеет право покидать здание без моего разрешения!
Белые халаты медиков, серые мундиры полицейских и черные жандармов — в вестибюле за несколько мгновений стало очень тесно, и от этой тесноты Олегу сделалось душно, захотелось выйти на воздух, под сентябрьское небо.
Но об этом оставалось только мечтать.
Полная врачиха ощупала ему руки и ноги, проверила позвоночник, и только после этого разрешила встать.
— Давайте, помогу, — предложил Петренко, так и топтавшийся рядом.
— Помоги, — сказал Олег, скрипя зубами от унижения: едва исполнилось сорок, а уже встать самостоятельно не можешь, что же с тобой будет еще лет через десять? — Палку подай, вон она… Еще папка должна быть, кожаная.
Не хватало остаться без документов.
Через мгновение он стоял, опираясь на палку и судорожно хватая воздух — не упасть, только не упасть, не показать никому, особенно этим вот, в черных мундирах, что его трясет от слабости.
Папка нашлась тут же, у стены, и молодой полицейский отряхнул с нее пыль и грязь.
— Этот в порядке? — спросил полутысячник, бросив на Олега вопросительный взгляд. — Давайте его тогда на допрос, вон туда, хотя бы…
Он замолк, прищурил глаза, глядя в сторону входной двери.
На шагнувшего в вестибюль сутулого большеголового мужчину в дорогом костюме под темным плащом.
Олег стоял далеко, но он знал, что пахнет от вновь появившегося французским одеколоном, яркий галстук придерживает заколка с крупным брильянтом, и такие же камушки, только поменьше, красуются в запонках. Иван Иванович Штилер, министр мировоззрения и имперский вождь пропаганды, носивший среди товарищей по партии прозвище «Паук», любил роскошь, и никогда этого не скрывал.
Большой и важный, расположенный близко к вершине камень той самой бюрократической пирамиды, о которой вещал клерк-философ.
Навстречу министру от разрушенной проходной заторопился осанистый седоголовый усач, сохранивший военную выправку, несмотря на почтенный возраст — похоже, сам Снесарев, востоковед, математик, филолог и геополитик, директор «Наследия».
— Григаладзе, на допрос его, — бросил полутысячник, и направился прямиком к высокому начальству.
В этот момент Олег даже обрадовался, что его уводят — видеть бывшего шефа не хотелось.
Через несколько минут он оказался в том же самом кабинете, где недавно общался с клерком-философом, вот только теперь место прыщавого бюрократа занял горбоносый, плечистый и черноглазый жандарм в чине полусотника Народной дружины, что примерно соответствует армейскому поручику.
— Так, и кто вы такой, товарищ? — сказал он с легким кавказским акцентом, используя принятое в партийной среде обращение.
Раньше его употребляли только внутри ПНР, но в последние годы оно начало вытеснять обычное «господин».
Олег молча протянул папку.
Какая удача, что у него не только паспорт, а полный комплект документов, даже партийная характеристика.
— Хм? — брови полусотника поднялись. — Это что? Ага, ясно… почему с собой?
— Я приехал сюда оформляться на работу, — сказал Олег.
— Ага, ясно… во сколько вы появились в здании?
— Точно не помню, где-то около одиннадцати, — Одинцов задумчиво почесал переносицу. — Хозяин этого кабинета наверняка помнит, у него можно спросить.
— Спросим, не сомневайтесь, — жандарм продолжал ворошить бумаги в папке, но лицо его оставалось спокойным — еще бы, в ОКЖ попадали люди чином и повыше, чем статский советник. — Цель визита понятна… когда прибыли в Казань?
— Вчера вечером, в двадцать один пятьдесят три, семнадцатый поезд…
Григаладзе резко вскочил, едва не уронив стул, вытянулся и взял под козырек.
— Вольно, полусотник, — хрипло сказали от двери, и Олег невольно вздрогнул, какой уже раз за это утро его окатило холодком.
Давно, очень давно не слышал этого голоса, и надеялся не услышать никогда.
— Что тут у вас?
— Допрос, ваше высокопревосходительство! — отчеканил полусотник.
Олег медленно, очень медленно повернулся, чтобы встретиться с неприязненным взглядом светлых глаз.
— Какая встреча, — буркнул стоявший в дверном проеме плотный и по-кавалерийски кривоногий обладатель формы темника, снимая фуражку и поглаживая начинающую седеть макушку.
— Всем встречам встреча, Николай, — проговорил Олег.
— Ваше высокопревосходительство, ну или по батюшке можешь звать, — поправил его Николай Голубов, в прошлом казачий офицер, драчун, бунтарь и завсегдатай скачек, один из основателей Народной дружины в Петрограде, а ныне — генерал-майор и начальник штаба Отдельного корпуса жандармов.
— Выйди-ка, я сам с ним поговорю, — велел он, и полусотник заспешил к выходу.
Хлопнула закрывшаяся за Григаладзе дверь, а Голубов, придерживая висевшую на боку шашку — нужна она ему не больше, чем вставная челюсть акуле, в ведь таскает, как и пистолет в кобуре — прошел за стол.
— Чего это ты тут делаешь? — спросил он, расположившись на месте Григаладзе.
— На должность оформляюсь, — через сжатые зубы отозвался Олег.
— Да? А Штилер, что, тебя выгнал? — Голубов засмеялся, хищно скаля крепкие зубы.
Волчьи, острые.
— Хм, не совсем.
— Да ты не темни, все равно ведь все узнаем, работа у нас такая, сам понимаешь, — Голубов наклонился вперед, опираясь на стол, Олег ощутил исходящий от темника запах крепкого табака. — Ну, говори?
— Переведен в «Наследие» по состоянию здоровья, ваше высокопревосходительство.
Последние два слова прозвучали достаточно выразительно, чтобы Голубов уловил насмешку.
— Сука ты, гад, — сказал он, — и всегда сукой был, даже в двадцать втором, и сукой глупой. Звали мы тебя к себе? Да, звали? А ты отказался, на Паука понадеялся, так вот что, он тебя и вышвырнул, как ты не нужен стал.
А Олег вспомнил тот день весной тридцать третьего, когда его пригласили в штаб-квартиру НД на улице Чингизидов, и там он имел беседу не только с Голубовым, бывшим тогда секретарем управления казачьих войск, но и с самим Ханом, с Резаком бек-Ханом Хаджиевым, отпрыском хивинских правителей, ставшим верным псом Партии народов России и ее вождя, главой боевых отрядов, Народной дружины.
Одинцову, тогда надворному советнику, предложили возглавить газету НД, «Черный тумен», уйти из министерства мировоззрения, получить более высокий чин, добавку к жалованию и красивый мундир.
Он отказался, причем не особенно тактично.
Хан воспринял это спокойно, а вот Голубов затаил злобу, и та, похоже, до сих пор не утихла.
— Будешь теперь бумажки тут перебирать, полюбуйся-ка, — продолжал темник, шевеля мясистым носом и багровея лицом — еще немного, и полетит слюна, а рука привычным жестом опустится на шашку.
Олег напрягся — нет, нельзя возражать, сил не хватит, чтобы спокойно и достойно ответить, а в хамстве Голубов всегда был силен.
Надо отвлечься, отвлечься… зачем вообще начальник штаба ОКЖ приперся на место взрыва, да еще так быстро? Хотя ехать тут недалеко, да и Штилер тоже явился посмотреть, что происходит, наверняка отменил полуденное совещание в министерстве… кого еще ждать, неужели самого Огневского?
— Слушай меня! — рявкнул Голубов, и хватил кулаком по столу, но уже без особого пыла. — Ладно, смотри… — он кашлянул, вытер рот тыльной стороной ладони, и продолжил спокойно. — Если чего, то это, я тебя сто лет знаю, ты меня знаешь, помогу, не дам тебе сгинуть в этом болоте.
Такого поворота Олег, честно говоря, не ожидал.
— Ладно, спасибо, — сказал он, думая, что в доброту жандарма, а тем более «опричника» поверит только глупец.
— Я распоряжусь, тебя отпустят, — заявил Голубов, поднимаясь из-за стола. — Отдыхай. Выглядишь ты паршиво, как собака побитая.
Олег глядел, как темник шагает по кабинету, подходит к двери, смотрел в его широкую спину, и тяжелые, полные неприязни и подозрений мысли подобно мельничным колесам вертелись в голове.

Прекрасным майским днем… 1

6 мая 1922 г. 
Петроград 
Обнаружив на очередном доме номерной знак с цифрой одиннадцать, Олег хмыкнул и покачал головой.
Строение выглядело обшарпанным и неуютным, могло похвастаться выбоинами на фасаде, и мутными, давно не мытыми стеклами. Все это смотрелось особенно мерзко на фоне обычного для Питера в начале мая серого неба и моросящего дождя, в окружении нормального пейзажа окраины столицы — луж и грязи, мусора на тротуарах, побитой временем мостовой.
А вот и вывеска «Клуб рабочего досуга», точно там, где раньше висела другая, намного более роскошная.
Одинцов приезжал сюда, на Балтийскую улицу, в шестнадцатом году, накануне сокрушившей старую империю революции, будучи совсем молодым журналистом, когда делал статью о Некрасовском отделении Всероссийского Александро-Невского братства трезвости, а точнее о церковной школе для девочек…
Отделение располагалось именно тут.
Позже, уже при республике, братство несколько обеднело, и продало здание фабрике товарищества российско-американской резиновой мануфактуры «Треугольник», ну а то устроило здесь клуб для рабочих.
Олега привело сюда приглашение, доставленное вчера в редакцию мальчишкой-курьером.
Там имелся адрес «Балтийская, 11» и уведомление, что в клубе состоится открытое собрание Партии народов России.
В Эртелевом переулке, где вот уже много лет располагалась редакция «Нового времени», об этой организации слышали, но знали мало, и поэтому отправили на мероприятие самого молодого обозревателя…
Олег вздохнул, вспоминая седую бородку клинышком Михаила Осиповича Меньшикова, его острый взгляд поверх пенсне и мягкий, полный важности баритон, произносящий «Вам, дорогой коллега, это будет полезно… и позвольте, как мне, например, показаться на сборище подобного калибра?».
Все верно… крошечная, базирующаяся в Москве, мало кому известная в столице партия, что не доживет, скорее всего, до следующих выборов в Земский Собор… появись тут один из зубров-журналистов «Нового времени», старой, популярной и влиятельной газеты, что осмеливается полемизировать с самим всесильным президентом, графом Витте, это станет для ПНР отличной рекламой…
Ну а он хоть и сделал себе имя в питерской журналистике, все же пока не зубр, ведь, во-первых, не местный, во-вторых, не может похвастаться ни происхождением, ни образованием, а в-третьих, пробился сам, безо всяких покровителей.
Но ничего, может и из этого собрания удастся сделать интересный материал.
Олег вздохнул, и двинулся к крыльцу.
Внутри, за дверями, которые неплохо было бы покрасить еще лет пять назад, его ждал сюрприз. Дорогу загородили двое крепких небритых парней с мозолистыми кулаками — по виду типичных работяг из Колпино или окрестностей Обуховского завода, вот только одетых необычайно чисто и с одинаковыми повязками на рукавах.
— Вы куда? — спросил один из них, могучий и белобрысый, со стрижкой ежиком.
— Хм, на собрание, я журналист… — ответил Олег, доставая редакционное удостоверение и одновременно пытаясь разобрать, что изображено на полосах черной ткани: крест не крест, странная белая штуковина.
— А, у вас приглашение… проходите, — буркнул второй, пониже, но зато, похоже, более глазастый.
В этот момент Олега осенило — это же когтистые лапы хищной птицы!
Ничего себе символ!
И для чего… точнее от кого эти бугаи тут поставлены?
Хотя Нарвский район славится как вотчина левых, эсеры и эсдеки привыкли чувствовать себя тут хозяевами, так что на собрание чужаков вполне могут явиться решительно настроенные погромщики под красным флагом.
Еще двое парней с повязками встретили Олега у входа в лекционный зал, и проводили его внимательными взглядами. Выгляди он подозрительно, походи на сторонника Чернова или Троцкого, гостя наверняка обыскали бы на предмет оружия, листовок с марксистской пропагандой или хотя бы тухлых яиц…
Хотя по нынешним голодным временам тухлые яйца почти деликатес.
Внутри оказалось людно, свободные места оставались только в последних рядах, у стены. Олег увидел нескольких знакомых — ему помахал Костя Орлов из «Русского слова», церемонно кивнул Соломонов из «Биржевки», а одетый с иголочки обозреватель из «Русского знамени» показательно-надменно отвернулся в сторону.
Помнит тот день, когда «Новое время» утерло изданию доктора Дубровина нос.
Ну и пускай.
Взгляд Одинцова притянул крепыш, сидевший, закинув ноги на спинку стула впереди — красноносый и усатый, с нагайкой в руках, в казачьей офицерской форме без знаков отличия, как носят обычно бывшие фронтовики, не смирившиеся с тем, что война давно закончена, что она бездарно и бесповоротно проиграна.
Сняв фуражку, он погладил себя по макушке, а затем смачно харкнул прямо на пол.
И подобный типаж здесь не один — вон, прямо напротив кафедры сидит, гордо выпрямившись, некто похожий на гвардейского офицера, причем одного из кавалерийских полков, где до сих пор не могут поверить, что монархии и Романовых в России больше нет, что династия погубила себя и едва не угробила страну, в углу расположились, судя по шинелям, двое бывших нижних чинов, взгляды злые и настороженные.
— Прошу присаживаться, дамы и господа, мы начинаем, — заявил появившийся за кафедрой высокий брюнет с бородкой и усами.
Олег поспешно занял свободное место рядом с казаком, получил от того неприязненный взгляд, на что не обратил внимания — поработав несколько лет репортером в столице, ты либо сходишь с ума, либо обзаводишься толстой «шкурой», позволяющей не чувствовать таких вот уколов.
По залу прошло короткое шуршание, и стало тихо.
— Я рад приветствовать и тех, кто идет с нами одной дорогой, и тех, кто пришел впервые, — сказал брюнет. — Для последних я должен представиться, меня зовут Николай Сергеевич Трубецкой, и я являюсь председателем Партии народов России…
Об этом человеке Олег вне всякого сомнения, слышал, и даже упоминал в одной из заметок — аристократ из древнего рода, племянник ректора Московского университета, лингвист и профессор.
Посмотрим, что он скажет, и ради чего вообще полез в политику.
Олег вытащил карандаш, пристроил на коленке блокнот.
Не очень удобно, но приходилось работать и в худших условиях, например в казармах Кронштадта или в штольнях Рускеалы, где вот уже несколько столетий добывают мрамор для украшения столицы…
— Сначала последуют выступления, а затем мы будем решать организационные вопросы, — продолжал Трубецкой. — Первым на правах председателя партии возьму слово я, и говорить буду в основном для тех, кто не имеет представления о том, какие задачи ставит перед собой Партия народов России.
Олег зевнул.
— Позиции, которые может занять каждый россиянин по отношению к национальному вопросу, многочисленны, но все они расположены между двумя крайними пределами: шовинизмом с одной и космополитизмом с другой… — начал Трубецкой, глядя куда-то поверх голов собравшихся, и время от времени заглядывая в лежащий перед ним конспект.
Говорил он гладко, умно, но как-то без души, и приходилось напрягаться, чтобы понять, о чем вообще речь — председатель ПНР излагал некое учение, названное им евразийством, и вроде бы предлагал всем народам Азии слиться в едином порыве и обратиться против агрессивной и злобной Европы…
— Россия-Евразия — страна наследница, — нудно вещал он. — Волею судеб ей приходилось наследовать традиции, возникшие первоначально в иных царствах и у иных племен, и сохранять преемство этих традиций даже тогда, когда породившие их царства и племена погибали, впадали в ничтожество и теряли традиции.
Усатый казачий офицер озадаченно чесал макушку, оживленно шушукались, едва не сталкиваясь лбами, две дамы в модных шляпках, непонятно каким ветром занесенные сюда, в углу кто-то похрапывал.
— Мы настаиваем на построении нового типа государства, так называемой идеократии, где правят не деньги, не титулы, а некое общее мировоззрение, миросозерцание, что объединит людей, составляющих правящий слой…
— Для нас государство в первую очередь — система взаимных обязательств, не только со стороны гражданина, но и вообще всех субъектов, его составляющих, начиная с самых верховных органов власти. Права тут имеют второстепенное значение, и о них нет смысла даже говорить, место прав занимают гарантии…
— Гарантийное государство, обеспечивающее достижение некоторых постоянных задач, является таким образом, государством с положительной миссией, и оно противопоставляется всем нам хорошо знакомому государству релятивистическому, не ставящему перед собой вообще никаких целей…
Олег сделал несколько пометок в блокноте — не для памяти, она ни разу в жизни его не подводила, не откажет и сегодня. Нет, он набросал соображения для будущей статьи, как все происходящее в клубе «Треугольника» описать и изложить, чтобы читателю, привыкшему к качественному продукту «Товарищества А. С. Суворина „Новое время“», стало интересно.
Да, задачка не из простых, и как бы визит на Балтийскую улицу не оказался холостым… Сам Михаил Алексеевич, сын «старика», возглавляющий не только товарищество, но и редакцию, может запросто зарубить заметку, если не увидит в ней «потенциала», и сиди тогда, господин журналист, без денег.
А пора вносить плату за жилье, и сыну обновку покупать, и жена летние туфли требует… брр.
— Между народами Евразии постоянно существовали и легко устанавливаются отношения некоторого братания, предполагающие существование подсознательных притяжений и симпатий… Нужно, чтобы братство народов Евразии стало фактом сознания, чтобы каждый из народов Евразии сознавал самого себя прежде всего как члена этого братства…
«Очень нудно и заумно, — подумал Олег. — Как такое осмыслить простому человеку?»
Похоже, ПНР и в самом деле партия-однодневка, мотылек, полетевший на пламя громадной свечи власти, чтобы сгореть в одночасье, не оставив следа — сколько таких видела Январская республика за пять лет существования, и сколько еще увидит за тот срок, что отведен ей свыше?
Тут Олег невольно поежился, по спине побежал холодок.
Никто не поручится, что созданный в январе семнадцатого режим просуществует долго, слишком уж хлипким он выглядит, несмотря на все усилия президента и его министров, слишком большую ненависть вызывает сам Витте… поговаривают, что лучше бы восстановить монархию, вернуть на трон Романовых, но не Николая Третьего, конечно, а кого-нибудь из находящихся сейчас за границей молодых великих князей, Кирилла Владимировича или Дмитрия Павловича.
И самое опасное, что подобные мысли бродят в гвардии, расквартированной по-старому, в столице и окрестностях.
Громогласно орут на всех углах о реставрации крайние правые во главе с Дубровиным, Марковым и Хвостовым, но мало того, еще мутят народ левые, обещают «свободу, равенство и братство», если только довести революцию до конца… и вот эти-то со своими оголтелыми вождями-фанатиками куда опаснее, и власть не в силах зажать им рты, или подавить глухое недовольство в крестьянстве и среди рабочих.
А если поднимутся и те, и другие, то кто их остановит?
Не армия, значительно уменьшенная по условиям Амстердамского мира.
И не гвардия, только и способная, что на дворцовые перевороты.
— На сем я имею честь закончить свое изложение, и благодарю вас за внимание, — Трубецкой поклонился, и был награжден жидкими аплодисментами.
С таким лидером ПНР мало чего светит.
Умен, вне всякого сомнения, но в практической политике интеллект мало чего значит, там куда важнее умение объединять и вести за собой людей, а также агрессивность, наглость и полное отсутствие морали.
Место Трубецкого занял плюгавый типчик в несвежем костюме, назвавшийся так неразборчиво, что Олег его фамилию не разобрал.
— Страна в опасности! Мы немедленно должны вернуть величие! Вернуть царя-богоносца! — принялся вопить он, размахивая руками, тараща сверкавшие безумным огнем глаза и брызгая слюной.
Казачий офицер вроде бы заинтересовался, дамы прекратили шушукаться, но затянулось и то, и другое ненадолго. Когда стало ясно, что ничего, кроме безумных воплей с монархически-реваншистским уклоном не предвидится, все вернулось на круги своя, и даже храп в углу стал громче.
На лице же отошедшего к стене Трубецкого Олег разглядел смущение и недовольство.
Выбравшийся на трибуну господин, скорее всего, был местным, питерским, и его речи о немедленной реставрации самодержавия в идеологию председателя партии вряд не вписывались… Провокатор, сумевший проникнуть на собрание, или, скорее всего, не проверенный до конца союзник, случайный попутчик, которому сегодня же дадут пинка под зад и отправят в сторону Союза Русского Народа или Союза Михаила Архангела, откуда плюгавый монархист, по всей вероятности, и явился.
И такие вот ничтожества пыжатся доказать, что все будет хорошо, стоит только усадить на трон царя-батюшку, и что вернутся старые добрые времена, стабильные и благополучные… Только вот почему если эти времена были такими стабильными и благополучными, они так внезапно закончились, а могущественнейшая империя мира, строившаяся три столетия, оказалась колоссом на глиняных ногах и рухнула в каких-то два года?
Брызганье слюной, к счастью, не затянулось надолго, и когда завершилось, Олег вздохнул с облегчением.
— Итак, прошу вас, еще одно выступление, — сказал вернувшийся на кафедру Трубецкой. — Павел Огневский…
В переднем ряду резко поднялся высокий, плотный мужчина с ярко-рыжими волосами, так подходящими к фамилии. Престарелый стул, помнивший еще времена общества трезвости, скрипнул, и этот звук прозвучал неожиданно громко и неприятно, вонзился в уши словно нож.
Через мгновение стало ясно, что Огневский прихрамывает, а когда он повернулся к аудитории, обнаружился выдающийся нос и глубоко посаженные глаза. Оратор оперся на кафедру, почти навалился на нее, обвел зал взглядом, и когда добрался до Олега, тому стало неловко, ощутил себя нанизанной на иголку мухой.
— Все мы родились в великой стране, — сказал рыжий почти шепотом, так что пришлось напрячь слух, дабы разобрать слова. — Многие из нас проливали кровь за эту страну, и я тоже.
Олег внезапно осознал, что ждет, чего же будет дальше, краем глаза заметил, что казачий офицер замер, позабыв в очередной раз погладить себя по макушке. Дамы в шляпках замолкли, уставились на оратора, стих даже храп в углу, и замершие у дверей крепкие парни с повязками на рукавах подтянулись, хотя никто не отдавал команды «смирно».
— И мы все хотим, чтобы наша страна, наша Россия вновь стала великой! — произнес Огневский немного громче, и эта фраза прозвучала уже в полной, абсолютной, давящей тишине. — Все мы унижены тем, что поднесла нам Европа на блюдечке, и все мы говорим — нет, мы не хотим этого!
Действительно, все, собравшиеся в этом зале, и аристократ Трубецкой, и последний работяга с питерской окраины, и сам Олег — все появились на свет в огромной империи, от которой после Амстердамского мира остался жалкий огрызок.
«Независимые» Польское королевство, Литовское королевство, Балтийское герцогство, Финляндское княжество и даже Украинское гетманство, и все это под протекторатом Германии и Австро-Венгрии, отторгнутые Сахалин и Порт-Артур, запрещение иметь флот на Тихом океане — об этом даже думать больно, и кулаки сжимаются сами!
Союзники, Англия и Франция, купили себе приемлемые условия, отдав Россию на заклание.
— И она станет великой, это я вам обещаю, если вы пойдете вместе с нами, вслед за нами! — тут Огневский ударил кулаком по кафедре, глаза его сверкнули, стало ясно, что голос его вовсе не слаб, что тихое начало было осознанным, то ли продуманным, то ли интуитивно подобранным трюком оратора, способом привлечь внимание.
Мгновение паузы.
— Россия — превыше всего, но Россия новая, не такая, к которой нас собираются вернуть! — оратор ткнул в сторону замершего у стенки плюгавого, и тот съежился, будто стал еще меньше. — Старому мы скажем — нет! Только новая Россия, Россия-Евразия имеет право на существование!
В возгласах Огневского звенели страсть и ярость, а глаза его метали молнии.
— Сплотимся, объединимся ради великого будущего, принесем себя в жертву ради него! — воскликнул он.
— Принесем! — крикнул кто-то из середины зала.
— Ура! Ура! — завопили со всех сторон.
Олег поймал себя на том, что ему тоже хочется вскочить, вскинуть руку вверх и завопить. Волна энтузиазма накрыла его с головой, едва не подбросила в воздух, и это его, опытного, прожженного журналиста!
Огневский говорил дальше, короткими фразами, и каждая словно вспыхивала в воздухе. Рубил воздух выброшенной вперед рукой, встряхивал курчавой шевелюрой цвета пламени, а по лицу его тек пот.
В один момент Одинцов осознал, что с трудом улавливает смысл речи, что воспринимает только ее эмоциональную составляющую — ненависть к врагам, поставившим Россию на колени, абсолютную уверенность в том, что их можно победить, агрессивную жажду действия, искреннюю веру в победу.
Сосредоточившись, он понял, что оратор на разные лады произносит одно и то же, но это почему-то никого не смущает.
Слушатели не отрывали взглядов от Огневского, многие вскочили на ноги и повторяли его жесты. Одна из дам сорвала с головы шляпку и размахивала ей, другую трясло, словно в лихорадке, крестьянского вида бородатый дядька у стены крестился и бил поклоны, на лице его читалось ошеломление.
— Проснемся и построим новую Россию! — выкрикнул оратор, и мгновенное просветление закончилось.
Олега вновь захлестнуло восторгом, уже не сдерживаясь, он поднялся со стула, и завопил вместе со всеми, в едином порыве, ощущая экстаз единения, растворения своего разумного и скептичного «я» в могучем, объемном сознании массы, не знающем колебаний и страхов, не различающем полутонов и оттенков.
Есть черное и белое, зло и добро, и между первым и вторым лежит четкая граница.
Какое счастье вернуться в детские времена, когда все просто и однозначно, ясно и несомненно, когда надо лишь избегать дурного и делать то, что тебе говорит некто большой и знающий… вот этот высокий человек с рыжими волосами и громким голосом, так уверенно рассуждающий о том, как нужно действовать для того, чтобы они все могли поучаствовать в возрождении родной страны.
— Люди как листья, сегодня они зеленые, потом они желтеют, опадают и гниют, и вырастают новые листья. Но мы живем, мы в целом должны остаться, мы, Евразия, должны остаться, ведь мы понятие вечное, — говорил Огневский, и ритм его речи, жестов, мелодия слов, произносимых с едва заметным малороссийским акцентом, отключали мысли, оставляли лишь голые чувства. — Мы все должны снова научиться великодушию, мы должны снова стать бескорыстными, мы должны научиться жить без зависти… Новый дух оживет в русском народе и воздвигнет его на борьбу во славу Евразии, против романо-германского гегемонизма!
Вновь повышение голоса, легкое, едва заметное, но аудитория опять впадает в экстаз, уже все на ногах.
— Дорога, по которой народ должен идти, если хочет достичь величия, не легкая и не удобная, наоборот, это дорога непрекращающейся борьбы! Все на этой земле есть борьба! Поэтому буржуй, который правит нами сегодня, будет заменен воином, истинным борцом за свободу России-Евразии! Иного пути нет!
И магия этой речи была такова, что Олег почти видел развевающиеся над головой знамена, чувствовал тяжесть винтовки в руках и каски на голове… Да, он не воевал в германскую, повестка пришла слишком поздно, двадцать девятого мая, в тот день, когда было подписано соглашение о прекращении огня, но сейчас он готов!
Он отдаст все силы и даже жизнь этой борьбе, лишь бы оказаться причастным к исполнению великой задачи, к грандиозному обновлению, что охватит не только бывшую Российскую империю, но и весь мир!
Если надо, он оставит «Новое время», где неплохо платят…
Если надо, он бросит семью, несмотря на всю свою любовь к жене и сыну…
Если надо, он погибнет!
— И воистину уверовавшим, тем, кто не побоится отряхнуть с ног пепел прошлого, и пойти в будущее — слава! — Огневский вскинул руки над головой жестом триумфатора, только что получившего лавровый венок.
— Слава! — заревел зал в едином порыве так, что потолок затрясся, с него посыпалась побелка.
Олег сообразил, что обнимается с казачьим офицером, что от того зверски разит дешевым табаком, а усы скребут по щеке. Получил пару увесистых шлепков по спине, попытался отстраниться, и в этот момент наваждение закончилось.
Одинцова словно выдернули из радостного, парящего, полного сверкания мира в обыденный, он вернулся в зал с грязными стенами и заплеванным полом, и контраст ударил с такой силой, что он даже пошатнулся.
— Проклятье, — пробормотал Олег, пытаясь собраться с мыслями.
Произошло нечто удивительное.
Он слышал речи чуть ли не всех политиков Январской республики, прославленных ораторов любой ориентации и калибра, от Ульянова и Пуришкевича до Милюкова и Коковцова, но никогда не переживал ничего подобного… этот человек, сходящий сейчас с трибуны, говорил не по бумажке, скорее всего экспромтом, он не пользовался фактами, он изливал на слушателей содержимое собственного сердца, но при этом словно читал в их сердцах, и с легкостью фокусника, достающего из шляпы кролика, а из рукава — удава, извлекал оттуда страхи, тревоги и надежды, затаенные желания, а затем жонглировал ими, а заодно внушал собственные эмоции, куда более позитивные…
И что самое странное, они не рассеивались после того, как оратор замолкал.
Нет, Олег больше не ощущал почти религиозного экстаза, но никуда не исчезло желание отдать все силы родине, стать частичкой братства в духе, созданного не ради наживы, а для воплощения в жизнь колоссального, мессианского замысла!
Остались энтузиазм, уверенность в собственных силах и готовность пойти на жертву.
— Проклятье… — повторил он, думая, что поначалу ошибся, что с таким человеком во главе, как Огневский, ПНР может добиться многого.
Ноги после пережитого держали с трудом, и поэтому на стул опустился без особого изящества, скорее даже шлепнулся. Поднял свалившийся на пол блокнот, и поспешно выдрал страничку с сегодняшними заметками… то, что он готовил, совершенно не годится, надо будет написать по-иному, может быть, без холодного профессионализма, но зато искренне, от всей души.
И пусть Суворин-младший попробует «зарезать» этот материал!
— Прошу успокоиться, дамы и господа, прошу успокоиться! Иначе мы не сможем продолжать! — сказал Трубецкой, заняв место оратора, и только в этот момент Олег обратил внимание, что на стене позади кафедры висит странный флаг.
Черный, с золотой окантовкой и с обращенным вверх белым трезубцем.
Это еще что за штука? Символика ПНР? Или это помесили тут хозяева клуба?
Шум в зале стих не сразу, на то, чтобы навести порядок, понадобилось некоторое время. Вставшего на колени бородача подняли, одной из дам, решившей упасть в обморок, добыли сомнительной чистоты стакан с водой, крепыши с повязками вытолкали взашей парня, начавшего выкрикивать марксистские лозунги.
— Сейчас желающие могут вступить в ряды нашей партии, а также сделать взносы в партийную кассу, — продолжил Трубецкой, и указал куда-то вбок, в том направлении, где Олег ничего не видел за чужими головами и спинами. — Вон там стоит стол, и Степан Петрович готов выдавать расписки в получении сумм, которые будут потрачены на отделение ПНР в Петрограде, а также членские билеты, для получения которых необходимо заполнить небольшую анкету…
Он не успел договорить, как люди начали вскакивать с мест, самые шустрые устремились в сторону неведомого Степана Петровича… люди, еще недавно скучавшие или даже дремавшие под монотонное бубнение ораторов Партии народов России!
И все это сделал Огневский с его речью!
Казачий офицер решительно поднялся, огладил усы и, выпятив грудь, зашагал к формирующейся очереди.
— Прошу вас, вот бланки анкет! — донесся из шумного столпотворения тонкий голос. — Сначала заполняйте, а потом подходите, и сразу приготовьте первый взнос, пять тысяч! Желающим внести пожертвование — вот необходимое заявление, все будет принято по закону…
Олег, один из немногих, остался на месте, его неожиданно охватили сомнения.
Вступить в малоизвестную партию, возглавляемую странными людьми вроде профессора-филолога Трубецкого и бывшего фронтовика Огневского? Связать себя с движением, что не собирается ограничиться борьбой за пару мест в Земском Соборе, а намерено ниспровергнуть существующий строй?
Потерять работу в «Новом времени» — там не потерпят ангажированного обозревателя?
Лишиться источника стабильного дохода?
И это после многих лет борьбы за место под солнцем, после того, чего он добился, приехав в Питер без гроша в кармане?
Или оставить все как есть, попытаться успокоиться, написать статью о сегодняшнем собрании? И никогда не простить себе того, что имел шанс повлиять на судьбу собственной страны, униженной и растоптанной, и не воспользовался им?
Вот уж нет, лучше остаться без денег, но с чистой совестью.
Олег встал со стула, и зашагал туда, где вокруг стола Степана Петровича крутился людской водоворот. И только легким помрачнением, снизошедшим на Одинцова, можно объяснить, что он едва не налетел на усатого казачьего офицера, уже двигавшегося обратно с бумажкой в руке.
— Куда прешь, шляпа?! — хрипло рявкнул тот. — Сам понимаешь, сейчас я тебе!
— Прошу прощения, — сказал Олег. — Споткнулся.
— Ну ладно, — усач сбавил тон, стрельнув глазами в сторону замерших у стены крепышей с нарукавными повязками. — Осади-ка, и все будет в порядке, это я тебе говорю… вот увидишь.
Степан Петрович оказался тощим молодым человеком в пенсне и жилетке.
Он тараторил тем самым тонким голосом, сноровисто орудовал пером, время от времени макая его в чернильницу, не забывал улыбаться, принимая деньги, а перед ним аккуратными пачками были разложены разные бланки.
Олег взял один, озаглавленный «Анкета», и вернулся обратно к своему стулу.
Так, фамилия-имя-отчество, год рождения… все понятно.
Место рождения и происхождение… непонятно, зачем оно партии, провозглашающей всеобщее евразийское братство?.. ну да ладно, напишем, как есть — Нижний Новгород, из мещан…
Когда заполнял эту строчку, неожиданно вспомнился родной город, где не был семь лет — шумное торжище в Канавино, широкая Рождественская с ее церквями, бурые башни оседлавшего гряду холмов Кремля, водный простор там, где сливаются перед Стрелкой Волга и Ока. На мгновение ощутил, что перенесся туда, в лавку отца, в те времена, когда еще были живы родители… и усилием воли вернулся обратно.
Те годы сгинули, и нет смысла ворошить пережитое.
Как сказал Огневский — «нужно отряхнуть прах прошлого».
Так, что там дальше в анкете — род деятельности и место службы…
Хм, обозреватель, «Товарищество А. С. Суворина „Новое время“»… можно смело писать, что бывший.
Дальше — семейное положение.
Ага, женат, сын Кирилл, семь лет.
Перед глазами встал образ Анны, такой, какой она была весной пятнадцатого, когда они только познакомились — стройная, с толстой русой косой через плечо, всегда готовая улыбнуться, рассмеяться, конфузливо прикрываясь ладошкой. Тогда все у них сладилось на удивление быстро, несмотря на сопротивление ее родителей — «как же, приблуда без жилья и занятия, приехал неведомо откуда, а мы — рабочая аристократия, наши деды Санкт-Петербург строили!» — сыграли свадьбу, а уже зимой, в сочельник, родился сын.
Но нет, и об этом вспоминать сейчас не стоит…
Судьбы родины важнее семьи, любви и домашнего уюта, мелких мещанских радостей!
Так, что дальше — отношение к воинской повинности, военный опыт (если есть)… Похвастаться здесь нечем, сначала его не трогали как молодого отца, а потом оказалось поздно, хотя освидетельствование он проходил, был признан годным.
Так, и в самом низу — место пребывания.
Олег вписал адрес съемной квартиры в Пушкарском переулке, куда они с Анной переехали осенью, и поднял голову. Очередь желающих вступить в ПНР немного уменьшилась, и в самом ее конце оказался все тот же казачий офицер с нагайкой.
Да, похоже, что сегодня никуда не деться от этого неприятного типа.
Усач покосился неприязненно, но ничего не сказал, когда Олег занял место за ним.
— А вы не знаете, кто такой этот рыжий? — донесся оживленный женский шепот из очереди впереди.
Ну точно, обе дамы в модных шляпках были тут, и их платья и накидки выглядели странно среди полинявших гимнастерок, мятых пиджаков, рабочих блуз и давно не стиранных поддевок.
— Ну как же такого не знать? — так же негромко ответил юноша в студенческой куртке. — Павел Огневский, родом он из Малороссии, ныне стонущей под австрийским игом. Путешествовал, воевал, боролся за независимость родины, и вынужден был бежать из гетманства в республику…
— Ах, как романтично! — воскликнула та дама, что повыше, с русыми волосами.
— Ох! — поддержала ее подруга-брюнетка, кокетливо поправляя выбившуюся из прически прядь.
Казак неразборчиво выругался через сжатые зубы, и в этот момент Олег готов был его поддержать.
Очередь сократилась человек до пяти, зал почти опустел, когда мимо неожиданно прошел Огневский. Дамы уставились на него влюбленными глазами, он же не обратил на них внимания, прохромал в сторону выхода.
Дело понемногу дошло до казачьего офицера.
— Голубов, подъесаул запаса, — отрекомендовался тот, подавая анкету.
— Очень хорошо, очень хорошо, — отозвался Степан Петрович, не поднимая головы. — Прошу вас, деньги кладите вот сюда, сейчас выпишем вам членский билет…
Когда-то пять тысяч рублей были огромной суммой.
Потом пришел ужасный семнадцатый год, когда надежные, обеспеченные золотом кредитные билеты стали просто бумажками, когда зарплату, исчислявшуюся миллионами и миллиардами, выдавали в мешках, а цены росли так, что к вечеру десяток яиц стоил раза в полтора больше, чем утром.
Витте сумел остановить инфляцию, убрал лишние нули, но все равно пять тысяч сейчас все равно что императорский рубль.
— Так, поздравляю вас, теперь вы один из нас, и о следующем собрании будете уведомлены, — Степан Петрович вручил подъесаулу Голубову членский билет, пожал широкую казачью ладонь. — Следующий.
Олег протянул анкету, и в это время к столу, за которым записывали новичков, подошел Трубецкой.
— Так, прошу прощения, кто тут у нас? — спросил он. — А, журналист? «Новое время»?
В глазах князя, председателя ПНР блеснул интерес.
— Мы собираемся издавать свою газету в Петрограде, — продолжил он. — Нам нужны кадры. Сами понимаете, что платить много мы не сможем, но ведь главное для всех нас не деньги, а идея, евразийское будущее нашей родины…
— Как она будет называться? — спросил Олег, ощущая легкое головокружение.
Похоже, он сделал тот самый шаг, принял то решение, после которого пути назад нет, и остается двигаться только вперед… Прощай, Эртелев переулок, прощай, Михаил Осипович Меньшиков, регулярные визиты в кассу за жалованием… здравствуй, новая жизнь… какая?
— «Новая Россия», — сказал Трубецкой. — Но это вопрос еще окончательно не решенный.
В князе чувствовался ум, он выглядел человеком решительным и уверенным в себе, но все это проявлялось при общении один на один, как оратор он совершенно терялся на фоне рыжего, курчавого малоросса, ветерана войны.
Если дело так пойдет, то скоро у ПНР будет новый лидер.
В это верилось очень легко, как и в то, что это лидер сумеет что-то сделать для страны, а может быть, чем черт не шутит, вновь превратить Россию в богатую, могущественную и великую державу, реальную силу на мировой карте.
— Хорошо, я согласен, — сказал Олег. — Как определитесь, дайте мне знать.
Трубецкой улыбнулся:
— Да, несомненно.
— Вот ваш билет, членский номер тысяча сто пятнадцать, — подал голос Степан Петрович. — Поздравляю!
Олег взял протянутую ему бумажку, украшенную все тем же белым трезубцем в черном прямоугольнике. Губы сами собой раздвинулись в улыбке, возникла мысль, что нужно что-то сказать, может быть торжественное, подходящее к случаю, но слова, чуть ли не впервые в жизни, не шли на язык.
— Хм… ну, э… я рад, — только и выдавил он, после чего неожиданно смутился.
Опустив голову, точно нашкодивший пацан, он развернулся и зашагал к двери, мимо охранявших ее крепышей с нарукавными повязками. Только в вестибюле осознал, что зверски, до дрожи в руках хочет курить, а на крыльце столкнулся со смолившим папиросу Голубовым.
Тот отшвырнул окурок, смерил Одинцова неприязненным взглядом, и затопал прочь.
Доставая сигарету, Олег глядел, как подъесаул шагает по грязной улице, смотрел в его широкую спину, и тяжелые, полные неприязни и подозрений мысли подобно мельничным колесам вертелись в голове.

Под хмурым небом осени. 2

27 сентября 1938 г. 
Казань 
В не такой уж большой комнате места хватало для трех письменных столов, вдоль стен выстроились огромные, под потолок шкафы, забитые папками. Два окна позволяли видеть покрытую шифером крышу дома, расположенного на другой стороне улицы, и нависающее над Казанью серое одеяло облаков.
— Вот, Олег Николаевич, здесь и будете работать, да-с, со мной и Петром Петровичем, — Николай Филиппович Степанов, заведующий специальным сектором «Наследия», немного конфузился, и неудивительно — его новый подчиненный был по чину выше собственного начальника. — Остальных коллег я вам представил, Петр Петрович мой заместитель, он сейчас в командировке в Петрограде, роется там в архивах. Располагайтесь пока, чувствуйте себя как дома. Оформили все тут, как полагается, да-с.
— Спасибо, — сказал Олег, разглядывая доставшийся ему стол, массивный, с толстыми ножками и большими ящиками.
Да уж, «оформили» в самом деле — чернильница на месте, пачка чистой бумаги, набор перьев, и даже лампа — с зеленым абажуром и выточенной из какого-камня подставкой в виде склонившего голову белого медведя.
— Позвольте, ради Бога, оставлю вас на минуточку, — Степанов сладко заулыбался и вышел из комнаты.
Невысокий и стройный, манерами и речью он напоминал православного батюшку, по недоразумению сбрившего бороду и снявшего рясу, но при этом был не только серьезным ученым, исследователем масонства, а наверняка еще и опытным административным волком — другой бы никогда не добрался до такого теплого местечка.
Олег еще раз окинул комнату взглядом.
Значит, вот в этих стенах ему и предстоит провести ближайшее время — специальный сектор «Наследия», института изучения евразийской истории, созданного по личной инициативе министра мировоззрения.
Занимаются в секторе всякими мистиками, сектантами и прочими сумасшедшими…
Висевший на стене радиоприемник «Мир», самой дешевой, «народной» модели, стоивший пятнадцать новых рублей, неожиданно квакнул и ожил, затопив комнату пронзительными голосами фанфар.
— Внимание-внимание, говорит Евразия! — объявил торжественный мощный голос.
Олег помимо воли улыбнулся — он слишком хорошо знал, кто сидит за микрофоном, сам в свое время сидел в жюри конкурса, отбиравшего дикторов, прослушивал претендентов, читал их личные дела, и даже участвовал в их обучении.
Мелодию, открывавшую выпуск новостей, готовили и записывали очень тщательно, проверяли варианты на разных аудиториях, откинули чуть ли не дюжину вариантов. С хронометрами в руках высчитывали, сколько секунд должно пройти между фанфарами и призывом к вниманию, прогнозировали, какое временя нужно слушателям, чтобы собраться вокруг приемников, сколько раз нужно повторить победные голоса труб…
И вот результат, продуманный, взвешенный, тщательно приготовленный.
Олег почувствовал даже что-то вроде гордости — он тоже немало потрудился ради того, чтобы сделать радиовещание страны таким, каким оно стало, убедительным и эффективным.
— Чрезвычайный выпуск новостей с фронтов освободительной борьбы! — продолжил Юрий Левитан, обладатель уникального баритона, ставшего настоящим оружием империи, более ценным, чем танковая дивизия.
О да, слово «война» не должно применяться, оно слишком пугающее, чересчур негативно действует на слушателей. Нужно использовать термины «экспедиция», «операция», «борьба», «поход» — они внушают доверие, звучат убедительно и позволяют, не искажая истины, преуменьшить масштаб конфликта.
— В районах Хаш и Нехбандан произошли столкновения с английскими войсками, и наши доблестные воины заставили врага отступить, его потери составляют по приблизительным оценкам…
О собственных убитых лучше не упоминать, а в остальном следует описывать события без прикрас и интерпретаций.
Народ должен думать следующим образом — нам подают факты, и ничего, кроме фактов, которые говорят сами за себя, а значит, дело обстоит именно таким образом, как нам рассказывают. Ну а, кроме того, точность донесений с театров военных действий влияет на противника и на нейтралов, в обязательном порядке слушающих то, что там вещают эти русские.
К концу войны тридцать пятого — тридцать шестого, третьей германской, новостям из Казани, судя по сообщениям из Вашингтона и Токио, Вены и Парижа, верили больше, чем сводкам германского генерального штаба, и, более того, то, что говорили по евразийскому радио и писали в евразийских газетах сегодня, обнаруживалось в немецких источниках через два-три дня, да еще и в намного менее подробном варианте!
«Правда — куда более эффективная штука, чем ложь, особенно если она нам выгодна, — говорил Штилер на министерских совещаниях, по обыкновению постукивая карандашом по столу. — Так что не бойтесь использовать ее».
Успехи, которых можно добиться с помощью лжи, всегда краткосрочны, и в конечном итоге приносят больше вреда, чем пользы, так что грубая фальшь — злейший враг успешной пропаганды, рассчитанной на длительное время. К тому же прямую ложь всегда можно опровергнуть, тем или путем добравшись до фактов, а их скрыть не всегда просто.
Ну а правда, иногда чуть-чуть подкорректированная — другое дело…
— Масштабный бой с участием военно-морских сил произошел в Эгейском море, между островами Аморгос и Тира! — вещал Левитан. — Западные агрессоры получили серьезный отпор и их планы в Восточном Средиземноморье оказались сорваны!
Хм, странно, ограничились коротким сообщением, даже потерь противника не упомянули, а это, скорее всего, значит, что схватка закончилась вовсе не в нашу пользу, и похвастаться, откровенно говоря, нечем.
— На Николаевском судоремонтном заводе на воду спущен линейный корабль «Субэдэй»! Ему предстоит стать флагманом нового флота, флота Индийского океана!
Олег представил, как черное с белым и золотым знамя взвилось над громадной стальной тушей, ощетинившейся жерлами орудий, экипаж отдал честь, а оркестр грянул гимн империи. Только вот трудно будет линкору, получившему имя одного из полководцев Чингисхана, добраться до порта базирования — путь до иранских берегов долог, и почти во всех морях господствуют английские и французские эскадры.
— Прослушайте репортаж от нашего корреспондента Ивана Белова, находящегося в горах Хорасана, где доблестные кубанские и донские пластуны противостоят коварному врагу!
Репортаж записан вчера или даже позавчера, но смонтирован так, чтобы слушатель верил, что корреспондент выходит в эфир прямо из окопа, и что над головой у него прямо сейчас свистят настоящие пули, а вдалеке звучат разрывы гранат и снарядов.
Такие штуки начали делать еще во время войны с японцами, когда министерство мировоззрения было только-только создано — репортаж с артиллерийской позиции, с подводной лодки типа «Щука», крейсирующей в Японском море, с аэродрома и чуть ли не с борта бомбардировщика Особого авиационного флота стратегического резерва…
Репортажи эти имели бешеный успех у слушателей, а о том, чтобы слушателей стало как можно больше, Штилер тоже позаботился. Именно с его подачи был налажен выпуск таких вот «народных», дешевых радиоприемников, чтобы новости и речи вождя пришли в каждый дом, в каждую контору и завод.
А заодно, чтобы народ не имел возможности слушать зарубежные радиостанции, даже в приграничных губерниях — малой чувствительности этого прибора едва хватало, чтобы ловить то, что транслировалось в пределах империи.
Корреспондент Белов вещал что-то на фоне вполне натуральных звуков близкого боя, на вопросы отвечал басистый подъесаул, но Олег больше не слушал — он по минутам мог рассказать, что будет дальше, и не только в выпуске военных новостей, что закончится еще одним громом фанфар, а вообще в течение дня и даже всей недели.
Утренний «Час молодежи»…
«Музыка и танцы на предприятии» в полдень…
Вечерний тематический цикл «Крестьянство и страна», предназначенный для сельского населения…
«Духовная беседа» по воскресеньям, где прикормленный министерством батюшка, целый епископ, вещает о том, что долг истинного христианина состоит в повиновении власти, и что евразийское учение есть боговдохновенное…
«Веселые минуты на работе и дома» каждый час…
«Слово предоставляется партии» в самое лучшее время, когда люди в большинстве своем находятся дома, собираются у приемников, и уже достаточно устали за день, чтобы не вдумываться в то, что им говорят.
Ну а в праздники, в День Поминовения, приходящийся на дату смерти Чингисхана, в День Нации, первого мая, и в День Воссоединения, в ноябре, ее заменяет «Слово вождя», и речи Огневского гремят в тысячах динамиков, воспламеняя сердца, разжигая патриотизм, укрепляя волю к борьбе… и затуманивая мозги.
Последний, самый длинный выпуск новостей, длящийся чуть ли не двадцать минут, с приглашенными комментаторами-специалистами из МИДа, армии, флота и иногда даже от корпуса жандармов.
Никакой импровизации, подробный, тщательно составленный документ, озаглавленный «Программа радости и единения народов империи», что был принят отделом общей пропаганды шестого марта тридцать второго года, и с тех пор неукоснительно проводится в жизнь на всех радиостанциях огромной страны.
Все в его рамках, все знакомо и предсказуемо, как траектория падения кирпича.
В санатории у него был приемник, но за все эти месяцы Олег не включал его ни разу.
— Чего это радио как орет? — спросил Степанов, входя в комнату.
— Не знаю, я его не включал, — отозвался Одинцов.
Заведующий специальным сектором убавил звук до минимума, и, посмотрел на Олега, потирая руки:
— Ну что же, приступим, да-с. Введу вас в курс дела, покажу, чем будете заниматься. Присаживайтесь.
Олег послушно уселся за свой стол — кресло ему подобрали мягкое, удобное, с изогнутыми широкими подлокотниками.
— Главное дело для нас в данный момент — довести до ума, упорядочить картотеку, — Степанов прошел к одному из шкафов, открыл дверцу, и вытащил толстую картонную папку. — Дело тринадцать дробь тридцать шесть имеется, а карточка к нему не заполнена. Бардак, да-с. Сейчас достану чистую…
Папка, украшенная сверху озвученным номером, плюхнулась на стол перед Олегом.
Степанов же полез в другой шкаф, вытащил сначала лист белого картона стандартного размера, а за ним — аккуратно сложенный прямоугольный кусок черной ткани с желтой каймой.
— О, надо же, флаг… — на него заведующий сектором уставился с некоторым недоумением. — Он у нас тут на всякий случай, вдруг какое начальство пожалует.
Государственный стяг оказался убран на место, а картонка — торжественно вручена Олегу.
— Тут все разграфлено, пронумеровано и подписано, — принялся объяснять Степанов. — Ваша задача — брать информацию из дела, и вносить в карточку, чтобы у нас была, так сказать, информационная выжимка.
«Работа, достойная обычного писаря» — с горечью подумал Олег.
Прав был проклятый Голубов, его и в самом деле вышвырнули, избавились от потерявшего ценность сотрудника. Засунули туда, где он будет до самой пенсии «перебирать бумажки», ладно хоть еще содержание положили неплохое, пусть не по чину, и не такое, как было раньше, в отделе общей пропаганды.
— Вот, смотрите, само дело посвящено Российскому Теософскому обществу, — рассказывал Степанов, роясь в папке. — Учредительное собрание его случилось семнадцатого ноября девятьсот восьмого, так что первые документы тут еще из архива санкт-петербургского губернского жандармского управления. Название и дату основания организации заносите вот сюда, — он ткнул длинным белым пальцем в графу в левом верхнем углу карточки, — имя руководителя, в данном случае это председатель РТО Анна Алексеевна Каменская, проставляете рядом… ниже записываете имена остальных руководителей вплоть до нынешнего, Нины Михайловны Ронжиной, и если есть, то даты — кто когда правил, если можно так выразиться.
— Так что, это РТО существует до сих пор?
Степанов улыбнулся, зевнул, не забыв осенить рот крестным знамением, после чего ответил:
— Если верить нашим коллегам из управления имперской безопасности, то да, существует.
От слова «коллеги» Олега покоробило, и заведующий сектором это заметил.
— Что же вы ежитесь? — спросил он. — Как сказано в Писании, нет власти, что не Бога. Творения Всевышнего мы все, и государство тоже создано не иначе как по высшему промыслу. Посему обязанность каждого истинного христианина — повиноваться поставленному над ним «кесарю» и выполнять свой долг со всем возможным смирением и прилежанием.
Говорил Степанов с воодушевлением, чувствовалось, что сам в это верит.
— Дело всех, кто впустил в свое сердце боговдохновенную идею евразийства, есть общее дело, — тут Олегу показалось, что он сидит у радиоприемника и слушает «Духовную беседу», причем не самую удачную. — И совершенно неважно, носим мы погоны или цивильный пиджак, наша святая обязанность — раскрывать и обезвреживать идеологического противника, а наш с вами конкретно долг связан с теми недругами, что прячутся в мистических орденах, масонских ложах и тому подобных вредоносных, пагубных, самим Диаволом вдохновленных организациях, да-с, — тут заведующий сектором сообразил, что его понесло, и что разглагольствует он перед опытным пропагандистом, перед тем, кто меньше всего нуждается в лекциях подобного рода. — Извините, я несколько увлекся.
— Ничего, — сказал Олег, глядя в сторону.
Его выкинули, точно ослепшую лошадь, больше не способную носить на себе всадника. Приставили туда, где он будет приносить хоть какую-то пользу, как того же бывшего гордого скакуна привязывают на мельнице, чтобы он ходил по кругу, вращая жернова и при этом медленно подыхая от изнурения.
Но зачем тогда понадобилось Штилеру личным распоряжением выдергивать своего бывшего сотрудника из Крыма? Он вполне мог еще месяц провести в «Родине», подлечиться окончательно, поправить здоровье, вернуть былые кондиции.
Ну нет, лгать себе не стоит…
Главная заповедь любого пропагандиста — других обманывай, но сам всегда смотри правде в лицо, иначе ты рискуешь запутаться в тенетах фальши, и сам сделаешься как фальшивый колокольчик из фольги, чей голос никто не услышит.
Ему никогда не стать таким, каким он был до того проклятого майского дня.
— Да, да, вернемся, так сказать, к нашим теософским баранам… — Степанов заговорил с наигранной бодростью. — Вот сюда заносите всех лиц, в разные годы состоявших в данной организации, для РТО список будет длинный… изо всех-всех документов его собираете… госпожа Львова, скрипач Лесман… Гельмбольдт, это из Петрограда, а есть еще и из Москвы, вот полюбуйтесь, в этом донесении они перечислены… Герье, она возглавляла московское отделение, структура фиксируется вот здесь… калужское, киевское, ростовское… В дальнейшем, как за другие дела приметесь, будете в них отсылки к РТО находить, это значит, что карточку тринадцать дробь тридцать шесть надо доставать и пополнять, а все, что из этого дела к другим может относиться, лучше сразу отдельно фиксируйте… Вот, есть ниже особая графа — «Смежные организации». Например, смотрите, протокол допроса Андрея Бугаева, более известного как поэт Андрей Белый, он у нас тоже теософ, ха-ха…
На физиономии заведующего сектором играла самодовольная улыбка.
«Боже, куда я попал? — подумал Олег, без особого успеха борясь с отвращением, что поднималось из глубин души подобно мути со дна потревоженного ногами купальщиков водоема. — Протоколы допросов, досье и мерзкие тайны. Это же еще одна полиция, даже хуже, что-то вроде спецслужбы по надзору за тайными обществами… почему ее не подчинили Ованесяну?»
Хотя вполне могло быть так, что в ведомстве вождя безопасности империи, командира ОКЖ имелся какой-нибудь отдел или сектор, в свою очередь занимающийся оккультистами и теософами. Вот только мир, лежащий за пределами черного государства, «опричнины» Хаджиева о существовании этого подразделения в НД не знал.
— Умерших необходимо отмечать отдельно, — продолжал пояснения Степанов. — Крестиком. Интересуют они нас куда меньше живых…
Олег слушал вполуха, зная, что память все зафиксирует, а сам думал о своем.
Зачем, ради чего он пахал все эти годы, забывая об отдыхе, о семье, вообще обо всем? Чтобы оказаться в подчинении вот у этого сладкоголосого специалиста по масонам, заполнять карточки и сидеть в пыльной конторе?
Может быть, стоило когда-то давно отказаться, соскочить с ленты несущегося со страшной скоростью конвейера, где не только ты сам собираешь конструкции из слов, мыслей и образов, но при этом еще и разбирают тебя самого, понемногу, по кусочку вынимая из души способность радоваться жизни, расслабляться, сопереживать, даже любить…
Может быть, тогда и Анна не ушла бы от него? И Кирилл остался жив?
При воспоминании о сыне стало так плохо, что на мгновение помутилось перед глазами, голос Степанова истончился, превратился в комариный писк, а когда вернулся, то выяснилось, что заведующий сектором спрашивает:
— Что с вами? Вы так бледны?
— Все в порядке… — отозвался Олег, напрягая все силы, чтобы голос звучал более-менее нормально.
— Может быть, врача?
— Нет, врач мне не поможет.
Врачи и так сделали все, что было в их силах, и теперь надежда только на время и на собственное тело… прежним ему не стать, но есть надежда на то, что хотя бы вернутся силы, уйдут приступы и восстановится нога.
— Ну, как знаете, — Степанов покачал головой. — Если все понятно, то приступайте. Возникнут вопросы — обращайтесь, буду рад помочь. Как карточка будет готова, покажете. Проверим все, а затем отнесем в канцелярию, чтобы Лидочка все перепечатала набело.
— Хорошо, — Олег подвинул к себе папку — какова бы ни была его новая работа, ее нужно делать, и делать хорошо, и не потому, что заставляют или это кому-то нужно, а ради того, чтобы уважать себя самого.
Как выразился заведующий сектором — наша святая обязанность — раскрывать и обезвреживать идеологического противника? Выходит, что статский советник Одинцов теперь стал ничуть не лучше, чем любой из презираемых им сыщиков ОКЖ, а то еще и хуже…
Он погрузился в дело тринадцать дробь тридцать шесть с головой, чтобы заставить себя забыть обо всем, о родных и друзьях, о бывшей работе, о самом себе и о том, что происходило с ним в последнее время.
Взять лист, просмотреть, вычленить нужное, записать…
Работа для пока не изобретенного механизма, и он сам должен стать таким механизмом, холодным и спокойным, не знающим, что такое душевная боль, сомнения, волнение, гнев и отвращение.
Работа для обычного клерка…
Хотя нет, не совсем так, в папке попадались документы времен уже Вечной Империи, отпечатанные на розовой бумаге — чтобы иметь право читать подобные, нужно получить высшую степень допуска, а это не так просто, сначала тебя проверяет шестое делопроизводство департамента полиции, затем управление имперской безопасности, и под конец личный отдел секретариата партии.
Организация со скромным названием, но с такой репутацией, что возглавлявшего ее Александра Щербакова именовали «серым кардиналом ПНР». По слухам, его опасался сам Хан, и бесстрашные, победоносные генералы во главе с Тухачевским вздрагивали, слыша это имя.
Работа понемногу двигалась, Степанов входил и выходил, говорил по служебному телефону, пару раз к нему заходили люди. За окном вороны, похожие на крохотные военные самолеты черного цвета, чертили круги на фоне серого, безрадостного неба.
— Ну что, коллега, — сказал заведующий сектором в один момент, и Олег не сразу понял, что обращаются к нему — как раз заносил в графу «Смежные организации» сведения о питерском отделении «Ордена звезды на востоке». — Два часа, самое время для того, чтобы слегка перекусить, да-с. Приглашаю вас присоединиться ко мне — мы с коллегами собираемся по-товарищески, чаи гоняем.
— Но я же не… — начал Олег.
— Деньги Лидочке на это дело сдаем раз в месяц, по двадцать рублей, но вы не беспокойтесь, — Степанов улыбнулся и махнул рукой, показывая, что догадывается о причине смущения собеседника. — С первого же жалования отдадите, а пока будете нашим гостем. Хорошо?
— Как скажете, — Олег вздохнул.
Чай накрывали в канцелярии, вотчине упомянутой уже Лидочки, рыжей барышни лет тридцати, числившейся секретарем сектора. За отгороженной шкафами частью помещения располагался стол, покрытый цветастой скатертью, на нем были расставлены чашки, тарелки, вазочки, имелся даже самовар.
В воздухе витал запах чайной заварки и свежей сдобы.
Степанов и Олег пришли последними, когда все стулья, кроме двух, оказались заняты.
— Теперь нас стало больше, — сказал заведующий сектором, — надо добыть еще один… Располагайтесь пока на месте Петра Петровича.
Одинцов без аппетита грыз баранку, осторожно прихлебывал горячий чай, и исподтишка рассматривал людей, с которыми ему предстояло работать. Степанов был намного старше всех без исключения подчиненных, все они, похоже, не так давно покинули студенческую скамью и наверняка чем-то проявили себя в науке… ведь за что-то же их взяли в «Наследие», да еще и в такое специфическое подразделение?
— Народу у нас немного, — сказал Степанов, заметив, должно быть, изучающие взгляды Олега. — В других секторах куда больше, в археологическом чуть ли не сотня, и не меньше у идеологов, у Вернадского.
— Но зато пользы от нас куда больше, — буркнул розовощекий молодой человек с шапкой черных волос. — Чем они там занимаются, воду в ступе толкут, и это когда наша евразийская родина в опасности!
— В какой же она опасности? — сказал рыжий, крепкий парень, деловито резавший колбасу. — Наваляем мы им всем, как и в прошлый раз наваляли, и в позапрошлый, как всегда, вот увидите! Неужели есть в мире армия, что способна сравниться с нашей, а? Ни за что не поверю!
Олегу стало неловко — то, что для него было пропагандистским клише, инструментом, для этих вот молодых интеллектуалов являлось истиной, жизненным фактом… надо же, «евразийская родина», он и не думал никогда, что кто-то может употребить подобное словосочетание в обычном разговоре, безо всякой рисовки.
— Болтаете много, ребята, да-с, — Степанов нахмурился с показательной строгостью. — Придет в институт разнарядка на призыв, так я в эту самую несравненную армию вас и отправлю.
— Не придет, у нас же бронь, — возразил кто-то, но прозвучало это не очень уверенно.
— Может и прийти, — заметил молчавший до сих пор сосед Олега по столу, низкорослый, но очень широкоплечий. — Вон, у меня брата двоюродного призвали, а у него тоже вроде бы бронь была, только партийная, но ведь она не хуже нашей. А кто знает, сколько эта война продлится, вон, Штаты к Антиевразийскому пакту присоединились, что, если и они среди наших врагов окажутся?
— Ну, ты загнул, Борис, — рыжий скривился. — Тебя-то вот за такие речи как раз…
«В фильтрационный лагерь» — закончил про себя фразу Олег.
В заведения подобного рода, подчинявшиеся ведомству Хана, обычно попадали болтуны, не умеющие держать язык за зубами.
— Если кого из нас и призывать, то это Николая Филипповича, — поспешно гася конфликт, вмешался пухлый юноша с похожей на мочалку бородкой, вряд ли украшавшей округлый подбородок. — Он у нас самый воинственный, и пистолет в столе держит, и вообще с опытом…
— Все-то вы знаете, — с улыбкой проворчал Степанов, и, повернувшись к Олегу, пояснил. — Как-никак Пажеский корпус, Николаевское кавалерийское училище за спиной, и два года на фронте, еще на первой германской.
Честно говоря, на бывшего военного заведующий сектором походил мало.
— Хм, понятно, — сказал Олег, и попытался улыбнуться в ответ, но вышло у него не очень удачно.
— А ты, Борис, язык придержи, — широкоплечему достался сердитый взгляд начальника. — Незаменимых у нас нет, сам понимаешь, ты хоть и герой освоения Севера, и писатель, место твое пустовать не будет.
«Юркевич» — вспомнил Олег фамилию мрачно потупившегося соседа.
Из памяти всплыли строчки когда-то читанной заметки… молодой и талантливый автор, уроженец города Златоуста Уфимской губернии… пишет под псевдонимом «Борис Норд»… его книги «Льды и люди», «Семнадцать миллионов собачьих шагов» пользуются заслуженным успехом у читателей… подающий надежды историк, последователь научной школы…
Странно, что они никогда раньше не сталкивались, хотя бы в ведомстве Эренбурга, в имперской палате культуры. Олегу приходилось там бывать, а уж «молодой и талантливый автор» просто обязан был посещать расположенное у озера Нижний Кабан учреждение!
Разговор за столом свернул на продовольственные карточки, введенные два дня назад «в интересах победы», как было написано в соответствующем указе. Коснулись они не всех продуктов, в основном алкоголя и всяких дорогостоящих вещей вроде икры, шоколада, южных фруктов.
— Это что, я теперь захочу пива выпить, мне с собой в трактир карточку эту брать? — горячился рыжий. — А если у меня карточки кончатся, мне его, что, не продадут, не нальют лишнюю кружечку?
— Указ вроде бы только крепкого касается… — начал было Степанов, но его прервал зазвонивший за шкафами телефон.
— Да? — сказала Лидочка. — Да, он здесь, сию секунду… Николай Филиппович, вас! Приемная директора.
— Прошу простить, — заведующий сектором поднялся, торопливо вытащил салфетку из-за ворота.
Разговор оказался недолгим, через минуту Степанов вернулся, и к удивлению Олега, поманил того пальцем:
— Андрей Евгеньевич вас вызывает к себе, просит прибыть немедля.
— Да, хорошо, — Одинцов встал. — Как думаете, зачем?
— Не могу знать, но полагаю, что хочет познакомиться с новым сотрудником, — Степанов развел руками. — Есть у него такое обыкновение, когда дело касается, если можно так сказать, личностей неординарных, а вы ведь пришли к нам, честно говоря, не совсем обыкновенным образом.
Ну да, точно, не каждый день в «Наследие» переводят статских советников из отдела общей пропаганды.
— Кабинет его знаете, где находится? — поинтересовался Степанов.
Олег кивнул:
— Да.
«Логово» директора «Наследия» располагалось в другом конце здания, так что неровные шаги, сопровождаемые стуком палки, прозвучали сначала на одной лестнице, затем раздались в длинном коридоре, а затем огласили другую лестницу, парадную и роскошную, со ступеньками из мрамора, красным ковром и широкими перилами.
В приемной Олега встретил секретарь, подтянутый и моложавый, хотя вовсе не молодой.
— Вас ждут, проходите, — сказал он, и распахнул тяжелую дверь из красного дерева.
Кабинет Снесарева оказался велик и солиден, под стать хозяину — панели из светлого дерева на стенах, кадка с необычным растением в углу: фиолетовые листья, светлая кора, явно что-то экзотическое, стол, достойный большого чиновника, и неизбежный портрет главы государства на стене.
Огневский смотрел, как всегда, пристально, с напором, и казалось, что ноздри его раздуваются от ярости, что сейчас он раскроет рот и раздастся знакомый всей стране голос.
— Олег Николаевич, заходите, — Снесарев кивнул, на губах его появилась мягкая улыбка. — Присаживайтесь. Надеялся, что наша встреча состоится несколько раньше, но сами знаете, непредвиденные обстоятельства.
Еще бы, в связи с тем взрывом у директора наверняка прибавилось дел, и ведь уже сегодня проходная выглядит так, словно ничего и не было пять дней назад, разве что вахтер сидит другой. В связи с этим вышла задержка с оформлением — приказ о зачислении Олега оказался подписан только вчера, а первый рабочий день начался сегодня.
— Я понимаю, ваше превосходительство, — он сел, палку прислонил к столу.
Снесарев, в отличие от заведующего специальным сектором, выглядел тем, кем был — военный географ, объехавший половину Азии, дослужившийся до генерала, профессор и автор множества научных работ, владеющий четырнадцатью языками; волосы и усы седые, но взгляд острый, и не скажешь, что три года назад отметил семьдесят.
Именно тогда Олегу на глаза попалась газетная статья, посвященная юбиляру и набитая всякими фактами о нем.
— Не сомневаюсь, что понимаете, — Снесарев огладил усы, и заговорил неспешно, взвешивая каждое слово. — Такие люди, как вы, нам очень нужны, и большая удача, что вы оказались в стенах нашего института. Вы так наверняка не думаете, даже подозреваете, не сошел ли я с ума, но я уверен, что через год-два измените свое мнение. Да, у вас нет научной подготовки, но зато есть живой, открытый ум и еще опыт, который пригодится нам, когда начнется запланированное расширение «Наследия». Мы пока занимаемся исключительно историей, но это ситуация данного дня, вскоре мы попытаемся охватить все дисциплины, интересные нам с точки зрения евразийского мировоззрения…
На столе аккуратной стопкой лежали книги, старинные толстые тома, и Олег смог прочитать названия и фамилии авторов на некоторых корешках — «Стратегия» Михневич Н. П., «Ведение современных войн и боя» А. Г. Елчанинов, «Основы современного военного искусства» В. А. Черемисов…
Директор «Наследия» продолжал активно работать не только как администратор.
— Должны будем готовить обоснования для всех идей, предложенных партией и правительством, неважно, связаны ли они с социологией, экономикой или даже естествознанием, — продолжал Снесарев, внимательно глядя на собеседника. — Кроме того, не стоит рассматривать наш институт только как исследовательское учреждение, мы еще и политическая организация, ведь в наше время любая наука, начиная с физики и математики, является политической. Несомненно, не помешало бы усилить наше влияние на крупнейшие университеты, пока оно прискорбно мало…
«Планы у него наполеоновские, наличие в министерстве отдела высшего образования его не смущает, — подумал Олег. — Но зачем он мне все это говорит? Неужели это он попросил Паука перевести меня сюда, для начала — на скромную должность в специальном секторе, а как оклемаюсь — на пост повыше?»
Нет, маловероятно, скорее подозревает во мне соглядатая Штилера, и спешит расписаться в благонадежности.
Интересно, насколько искренне отставной генерал принял идеологию Вечной Империи? Учитывая геополитические воззрения Снесарева, он мог быть идейным сторонником ПНР, но мог работать на режим и из шкурных, карьерных соображений.
Или, скорее всего, все просто началось с жажды реванша, желания сбросить ярмо позорного мира, вернуть величие стране, растоптанной и униженной в шестнадцатом году. Многие в конце двадцатых поддержали ПНР и Огневского только потому, что тот обещал, просто орал о том, что Россия вновь будет могучей, а подписанные в Амстердаме бумаги окажутся разорваны и выкинуты на свалку истории…
Может быть, поверил этим речам и Снесарев.
Поверил, пошел за евразийцами, и вот, высоко взлетел…
Не молод, конечно, директор «Наследия», но опытен и силен, Артюхину, начальнику отдела высшего образования, стоило бы насторожиться. Не успеет моргнуть и глазом, как окажется без полномочий, без бюджета и сотрудников, короче говоря, без власти, главой фиктивного подразделения.
Такое в подковерной бюрократической борьбе, что царит в Вечной Империи, происходило не раз.
— Далеко не все еще понимают, что освободив свое мышление и мироощущение от давящих его западных шор, мы должны внутри себя, в сокровищнице национальной русской духовной стихии, черпать элементы для укрепления и развития мировоззрения, и в этом же духе воспитывать нашу молодежь…
Прямо под портретом вождя на стене висела карта Евразии — границы государств на ней соответствовали, насколько мог судить Олег, тридцать шестому году, окончанию прошлой войны. Северный Китай до Хуанхэ и окрестности Проливов еще не являются территорией империи, но Иран, Галиция и Маньчжурия заштрихованы так же, как окрестности Москвы или Новониколаевска.
— Стоит также рассматривать и внешнеполитические аспекты нашей деятельности, — Снесарев, похоже, увлекся, даже не заметил, что собеседник слушает его не очень внимательно. — Наука братских народов, присоединившихся к евразийской идее, нуждается в направляющем воздействии, так что филиалы «Наследия» скоро появятся в Пекине и Белграде, в Софии и Стамбуле…
При упоминании столицы Турции Олег вздрогнул, ощутил нарастающее раздражение — сколько можно, он давно вышел из студенческого возраста, и вовсе не желает выслушивать такие вот длинные лекции.
Или директор «Наследия» пытается «перевербовать» нового сотрудника, обрабатывает, хочет обратить в свою веру?
— И последнее, по списку, но никак не по значимости — необходимо также сделать нашу деятельность менее умозрительной. Евразийству свойственно стремление сблизить науку с практикой, сочетать ее с производственным процессом, который в нашем случае понимается как исторический синтез на территориях того исполинского континента, что предоставлен нам Всевышним…
Похоже на цитату, да, из работы Алексеева «Духовные предпосылки Евразийской культуры».
Олег напрягся, вспоминая — он читал этот текст лет десять назад, но помнил его наизусть. Нет, не цитата, компиляция из нескольких расположенных по соседству фраз, умелая интерпретация и развитие чужих мыслей.
Интересно, что сам Николай Алексеев, один из основателей партии, ставший недавно директором Московской Высшей партийной школы, думает о том, как воплощают в жизнь его учение? Нравятся ему «практические выводы» в виде русских войск, что «моют сапоги» в Эгейском море и Индийском океане?
Мысль показалась неуютной, в этом направлении Олег раньше почему-то никогда не задумывался — да, есть основоположники, предтечи движения, их нужно уважать и почитать, но строить государство, решать земные, вовсе не философские проблемы предстоит другим, людям дела, таким как Штилер, Хан или Огневский.
Из тех, кто весной двадцатого года участвовал в учредительном собрании новой, тогда никому не известной партии, более-менее на виду остался только Савицкий, вождь идеологии империи, возглавляющий соответствующий отдел в ПНР, но и он — фигура второстепенная, и власти у него не особенно много.
— Так что, надеюсь, с вашей помощью в том числе мы сумеем решить эти задачи, — Снесарев наклонился вперед, испытующе глядя на собеседника.
— Э… надеюсь, — сказал Олег без особой уверенности.
— А я в этом уверен, — директор «Наследия» улыбнулся, после чего неожиданно помрачнел. — Только работать с вами рука об руку нам предстоит немного позже, дело в том, что на ваше имя пришел запрос из ОКЖ, там просят включить вас в специальную рабочую группу, задача которой — расследовать в том числе и тот взрыв, что произошел у нас.
— Меня? В ОКЖ? — пролепетал Одинцов, чувствуя, что стул под ним раскачивается. — Зачем? Почему?
— В новостях об этом, само собой, не говорили, но взрыв был не единственным, произошли еще два, в Москве и Нижнем Новгороде, — Снесарев вновь огладил усы, пожал плечами. — Существует подозрение, что тут действует террористическая группировка мистической направленности, и поэтому в расследовании должен участвовать представитель нашего специального сектора. Несомненно, в данной сфере, — в голосе его зазвучали горделивые нотки, — мы располагаем самой полной информацией.
— Хм, но почему я? — спросил Олег. — Я ведь тут первый день, еще ничего не знаю.
Проклятье, что вообще происходит, в какой интриге он оказался замешан, что нужно «опричникам»? Если они затеяли игру против Паука, то им нужно использовать нынешних приближенных министра, а не тех, кто отправлен в отставку и выкинут на помойку, чтобы «решать задачи исторического синтеза».
— Я и сам в некотором недоумении, должен признать, — проговорил Снесарев задумчиво. — Только вот этот документ, подкрепленный звонком из штаба корпуса, не оставил мне выбора.
На стол перед Олегом лег лист бумаги.
Так, запрос, шапка Народной дружины и ОКЖ… просим отправить в наше распоряжение немедленно… снабдить всеми материалами, что могут оказаться полезными в расследовании… оказать содействие…
И подпись!
Залихватская завитушка, так хорошо знакомая Олегу!
Буквы, складывающиеся в фамилию «Голубов».
Но даже если ты не разберешь ее, то перед подписью имеется печатная сигнатура начальника штаба ОКЖ, а еще ниже, у самого края листа располагается огромная печать с львиной головой, солнцем и луной, и расположенным по кругу девизом, известным со времен Чингисхана:
«Кто не повинуется, пусть умрет!».
Пайцза, наверняка выданная темнику для расследования этого дела с взрывами, и предоставляющая Голубову в дополнение к обычной такую власть, что он теперь волен отдавать приказы губернаторам и армейским генералам.
Проклятье, что это, то самое «не дам сгинуть в этом болоте»?
Или нечто иное?
Акт помощи старому товарищу или попытка заманить в свою берлогу, чтобы там расправиться с давним недругом?
— Понятно, — Олег дрожащими руками положил документ на стол.
— Возьмите с собой, пригодится, когда будете в ОКЖ пропуск оформлять, — Снесарев оттолкнул документ от себя, и на лице его на мгновение появилось сильнейшее отвращение. — Господин Голубов во время нашего разговора подчеркнул, что вам крайне желательно быть у него в три… — он глянул на наручные часы. — Как раз времени достаточно, чтобы подготовиться. Николай Филиппович поможет вам собрать необходимые материалы, ну а мы будем ждать вашего возвращения.
— Хорошо, да, — Олег поднялся, сделал шаг к двери, и только тут вспомнил про оставшуюся у стола палку.
«Похоже, — подумал он мрачно, — придется привязывать к руке, иначе забуду где-нибудь. Ха, а может быть, Голубов пригласил меня в эту рабочую группу лишь для того, чтобы позлорадствовать, глядя, как я ковыляю?».
Учитывая привычки и характер генерал-майора, такое вполне вероятно.

Прекрасным майским днем… 2

8 мая 1924 г. 
Петроград 
В не такой уж большой комнате места хватало для четырех колченогих письменных столов, вдоль стен выстроились огромные, под потолок шкафы, забитые вырезками, плакатами и папками. Два окна позволяли видеть покрытую шифером крышу дома, расположенного на другой стороне улицы, и нависающее над северной столицей одеяло облаков, местами надорванное, так что просвечивала бледная, немощная голубизна.
Небо порой менялось, все же остальное в этой комнате оставалось неизменным все два года, что Олег ходил сюда на работу. Дверь, если посмотреть снаружи, украшала вывеска «Новая Россия: евразийская ежедневная газета», а также партийный герб, черный прямоугольник с белым трезубцем внутри.
Вся редакция помешалась здесь, на Задней улице, на самой окраине.
— Всем привет, — сказал Олег, переступая порог. — Какова погода, а? Неужели весна?
Сегодня прекратились дожди, заливавшие Питер с середины апреля, и вроде бы даже проглянуло солнце.
— Не весна, а обман, — мрачно буркнул Игнат Архипов, редакционный фотограф, заодно и художник на все руки.
Длинный, мрачный и черноволосый, он напоминал унылого, побитого жизнью ворона.
— Давай, заходи, чай будем пить! — замахал руками кругленький и жизнерадостный Севка, на самом деле Всеволод Багров, знающий Петроград досконально, от аристократических салонов до трущобных притонов, умеющий проникать в любые щели, добывать сведения оттуда, откуда их невозможно добыть в принципе.
Репортер на все руки, фельетонист и секретарь редакции.
— Будем, — отозвался Олег, исполнявший в «Новой России» роль главного редактора, а еще отдувавшийся за обозревателя по всем направлениям, от политики до культуры и спорта.
Каждый из них пахал за троих, был многолик, точно индийский бог Шива, жаль только, что жалование им платили, ну когда платили, а случалось это далеко не каждый месяц, по одному на журналистское рыло.
Денег в партии хронически не хватало, и лучшего помещения для газеты питерское отделение ПНР позволить себе не могло. За кипятком приходилось бегать на первый этаж, к коменданту, а чайником они пользовались таким, что им побрезговал бы разборчивый старьевщик.
— Раз будем, тогда раздевайся, — велел Игнат, выкладывая на четвертый, «обеденный» стол батон ситного хлеба.
Чай, сахар, печеночная колбаса, в денежные дни масло — вот и вся роскошь.
Пока Олег снимал плащ и шляпу, Севка крутил ручку радиоприемника, капризного монстра марки «Москва». Тот легко и самопроизвольно сбивался с настройки, соглашался работать далеко не каждый день, когда был не в настроении, то издавал лишь шипение и свист.
Но сегодня поймать нужную волну удалось на удивление быстро, и помещение редакции заполнили сигналы точного времени.
— Бип… Бип… Бип… в Петрограде девять часов! — объявил диктор.
Регулярное вещание на столицу началось в марте этого года, когда в Гребном порту поставили вышку, и за несколько месяцев оно разрослось от единственного вечернего выпуска новостей до десятичасового эфира.
За установку приемника брали три рубля, но сам аппарат обошелся почти в шестьдесят, и Олегу не без труда удалось убедить партийное начальство, что эти деньги стоит потратить. Напирал тогда, что они должны идти в ногу с прогрессом, что радио сообщает новости оперативнее газет, а еще оно способно освещать такие темы, какие пресса благодаря ее формату никогда не потянет.
— Хм, как я вовремя, — сказал он, усаживаясь за стол и пододвигая к себе сахарницу.
Чашки и блюдца у них тоже старые, из сервиза, принесенного из дома Игнатом, ладно хоть скатерть есть.
— В эфире «Последние известия», — продолжила монотонно бубнить «Москва», чей голос сегодня был на удивление чист и звонок. — Президент Алексеев прибыл к местам боев апреля шестнадцатого года под Киевом, чтобы почтить визитом братские могилы…
— А помните, как мы мечтали избавиться от Витте? — буркнул Севка, укладывая на хлеб кусок колбасы, серой и ноздреватой, точно пемза. — И что, ведь избавились, пусть и чужими руками, но зато попали из огня да в полымя! Ладно президент, он у нас для вида, так ведь Коковцов за дело так принялся, что мама не горюй!
Ну да, первый президент Январской республики был настоящим жупелом для всех, кто хотел эту республику уничтожить.
И в сентябре двадцать второго монархисты во главе с прибывшими из Франции великими князьями Кириллом и Борисом подняли гвардию на переворот… Бои в столице и окрестностях продлились несколько дней, но Витте проявил неожиданную твердость, и с помощью оставшихся верными войск подавил мятеж, утопил его в крови, после чего настало время крутых мер.
Зачинщики, естественно, бежали обратно за границу, по полной получили те, кто остался. Славные полки, созданные еще Петром и его ближними наследниками, оказались частью переведены прочь от Петрограда, частью вовсе расформированными, а особый статус гвардии ликвидировали.
Но вот только монархисты Витте этого не простили.
В ноябре на аристократической сходке в Ницце его приговорили к смерти, и девятого февраля двадцать третьего года пули из пистолета князя Юсупова нашли свою цель. Президент умер там же, на Николаевском вокзале, откуда собирался отправиться в Москву, и республика оказалась в жестоком кризисе.
Вот только вопреки надеждам ПНР, она не рухнула, а даже окрепла.
— Это верно, Коковцов тот еще гусь, — сказал Олег, наливая заварки, черной, словно деготь. — Похоже, кончит так же, как Витте.
— Вот это вряд ли, — Севка откусил от бутерброда и принялся с аппетитом жевать. — Прикрывается он президентом, а тот для всех, кроме крайних левых, настоящая икона, на него чуть не молятся…
— Бастовавшие последнюю неделю шахтеры Донецкого бассейна пришли к соглашению с ассоциацией промышленников Екатеринославской губернии, стачка прекращена, будут предприняты меры по улучшению санитарного обслуживания и увеличению заработной платы, — вещало радио.
Олег жевал хлеб, прихлебывал обжигающий чай, и думал о том, что да, Коковцов не менее умен и опытен в государственных делах, чем Витте, но не настолько властолюбив, и намного более гибок. Поэтому той же ПНР его стоит опасаться куда больше, чем прежнего президента, заботившегося в первую очередь о собственной персоне и собственном кармане.
В марте этого года случилось невероятное — член Партии народов России, герой войны, полковник-летчик Александр Козаков одержал победу на выборах губернатора Ростовской губернии, бывшей Области войска Донского. Недовольные нынешней властью казаки проголосовали за того, кто пообещал вернуть им привилегии, освященные царской властью и традициями.
Вот только президент, науськанный премьером Коковцовым, применил свое право вето.
А против Михаила Васильевича Алексеева, бывшего главковерха во время германской войны, настоящего героя обороны Киева, одного из немногих генералов, ничем себя не запятнавшего в глазах народа, сейчас осмелится выступить только политический самоубийца.
Фотопортреты президента продаются лучше, чем горячие пирожки, висят чуть ли не в каждой избе, сакле или юрте.
— Да, икона, — вздохнул Игнат, принимаясь за горбушку.
— Министр финансов республики Вышнеградский заключил в Париже соглашение о новом займе, его условия являются для нашей страны крайне выгодными, и полученные средства будут направлены на создание новой промышленной базы в уральских и причерноморских губерниях. Также в рамках проекта формируется совместное русско-французское общество Восточно-Европейских железных дорог… — диктор сообщал вещи вроде бы интересные, но читал монотонно, без эмоций, и слушать его было откровенно скучно.
— Английская эскадра во главе с линейным крейсером «Худ» отбыла из Мурманска, где находилась с дружественным визитом. Его завершение было ознаменовано совместным салютом с судами эскадры российского Северного флота.
Что того флота — несколько эсминцев да один крейсер!
Если судить по слухам, доносящимся из кулуаров Земского Собора, на одном из закрытых совещаний гласные одобрили масштабную программу восстановления военно-морских сил, но когда она еще будет реализована?
Если будет реализована вообще, а не останется на бумаге.
— Во всем виновата война! — брякнул Игнат, сегодня быстрее всех управившийся с едой.
— Это какая, германская? — уточнил Севка.
— Нет, та, которой не было, — фотограф значительно прокашлялся, тряхнул сальными волосами. — Ну, скажем, с японцами, где-нибудь в начале века… ведь были у нас тогда с ними проблемы, были?
— Хм… ну, были, — согласился Олег. — И что с того?
— А то, что и в Корее мы с ними сталкивались, и в Китае, и Порт-Артур они нам отдали только потому, что тот для войны с Японией как порт никуда не годился, — Игнат говорил тяжело, убежденно, по обыкновению сжимал и разжимал тяжелые, совсем не интеллигентские кулаки. — Глядишь бы, столкнулись мы тогда с ними, получили бы по шапке, но тогда бы всех старых генералов выгнали, армию реформировали, и к четырнадцатому году пришли бы во всеоружии! Ну а так наш Николаша верил, что у нас все хорошо, что раз мы на учениях маршируем лучше всех, то любого супостата разобьем… ну и немцы ему показали, чего эта вера в самом деле стоит.
Севка усмехнулся:
— Да не получили бы мы от японцев. Сами бы им врезали как следует.
— Почему тогда на самом деле не врезали? — осведомился Игнат.
— А потому, что на два фронта пришлось воевать! — Севка замахал руками, набычился. — Лучшие полки где? Против немцев! Второй очереди где? На австрийцев отправлены, или турок! Только что осталось, на восток двинули!
— Ну а флот наш почему так бесславно погиб? — продолжал допытываться Игнат.
— Тихо, тихо вы, — поспешно вмешался Олег. — Нашли о чем спорить. Работать надо! Выключайте приемник и за дело.
Какая и вправду разница, что да почему произошло десять лет назад?
Прошлого не вернешь и не изменишь, надо жить даже не настоящим, а будущим, несомненно светлым и победоносным.
— Вот так всегда! — Севка бросил на Одинцова преувеличенно обиженный взгляд. — Исключительная несправедливость! Нам, значит, только всякую мелочевую дребедень писать! Болтать же о высоком — только шишкам из партии?!
Но послушно встал и отправился мыть чашки, поскольку сегодня была его очередь.
Игнат же снял с вешалки черное пальто, в котором ходил круглый год, и в летнюю жару, и в зимний мороз — ему предстоит визит в типографию, где вчера отказались печатать очередной номер «Новой России», причем по весьма банальной причине, из-за того, что за предыдущий до сих пор не заплачено.
«Ежедневная» вроде бы газета выходила на самом деле три-четыре раза в неделю, а то и реже, все зависело от того, находились ли необходимые деньги в казне петроградского губернского управления ПНР…
Какое уж тут жалование сотрудникам?
Олег вздохнул, вспоминая как было тяжко первое время, когда он только ушел из «Нового времени», получил громкий «титул» редактора, но зато лишился постоянного дохода. Жена встала на дыбы, пригрозила уйти к родителям, забрав сына, а ему пришлось затянуть пояс потуже, с дорогих сигарет перейти на те, что попроще, забыть дорожку в рестораны, кино и прочие увеселительно-разорительные заведения.
Туфли, в которых сейчас, носит третий сезон, и уж к сапожнику подходить с ними стыдно.
Но ничего, все это временные трудности, никакой набор старых пердунов, пусть даже финансовый гений, хитрый лис Коковцов при поддержке отважного генерала, отца народа Алексеева не удержит Россию от перемен. Надо только немного потерпеть, напрячься, и тогда все будет, и деньги, и новая жизнь, и гордость за свою страну.
— Ну, я пошел, — объявил Игнат.
Мрачный сутулый фотограф обладал редким даром убеждения, или просто умел вызывать в собеседниках жалость, поэтому на переговоры вроде сегодняшних, когда денег нет, а выпускать номер надо, обычно посылали его.
— Удачи, — пожелал ему Олег, а сам перебрался за свой стол.
Первым делом — конверт, принесенный вчера курьером с Разъезжей улицы, где находится петроградское управление ПНР: предписания, распоряжения, программы и воззвания, порой даже статьи, рассказы или стихи, сочиненные кем-то из партийцев.
Что касается последнего — чудовищная графомания, которую нужно редактировать, а на самом деле переписывать, и потом вставлять в газету.
— Ну что, за дело? — спросил вернувшийся в комнату Севка.
Олег кивнул и вскрыл конверт.
К его удивлению, на этот раз сверху лежал документ в один лист, озаглавленный «Циркулярное письмо: губернским вождям и вождям региональной партийной прессы», а подписанный «начальник отдела, вождь пропаганды Партии народов России Штилер И. И.».
Эту фамилию Одинцов слышал, причем неоднократно, хотя с ее обладателем никогда не сталкивался.
Иван Иванович Штилер, коренной петербуржец, перебрался в Москву еще в двадцать первом, чтобы редактировать ведущую евразийскую газету «Борьба», и прославился как автор ядовитых, агрессивных статей. Но настоящей звездой он стал после тех же выборов в Ростовской губернии, на которых заведовал агитацией, и не гнушался, если верить слухам, никаких, даже самых грязных приемов.
Марширующие по центральным улицам колонны под черными знаменами…
Громогласные ораторы, выступающие чуть ли не на каждом перекрестке…
Вездесущие плакаты, крикливо настаивающие «Мы или катастрофа!»…
Чучела «врагов народа», лупцуемые палками и сжигаемые при стечении народа…
Избиение неизвестными кандидата от конституционно-демократической партии, прилетевшая из толпы в лицо самому Чернову, лидеру эсеров гнилая помидорина, сведшая на нет эффект его блестящей речи.
Интересно, что пишет Штилер, возглавивший только что созданный отдел.
До сего момента пропаганда была отдана на откуп губернским вождям, директорат в нее практически не вмешивался, разве что требовал печатать наиболее важные речи вождей, в особенности Огневского.
Письмо оказалось посвящено принципам, по которым с сегодняшнего дня должна работать вся связанная с ПНР пресса…
«Лицо политики меняется каждодневно, но направление пропагандистской линии может изменяться только медленно, исподволь. Политика может и должна шагать напрямик, срезая углы, но пропаганда не будет за ней поспевать. Пропаганда не в силах поддерживать и объяснять каждый политический шаг каждого дня. Она работает в целом на генеральный курс, а тот может определяться лишь центральными органами партии, и в первую очередь ее вождем…».
Севка колотил по клавишам пишущей машинки, сочиняя очередной фельетон, но треск и позвякивание не мешали Олегу читать — про три основных способа, с помощью которых любая идея может быть внесена в сознание масс: краткое бездоказательное утверждение, постоянное, назойливое повторение и самопроизвольное, основанное на эмоциях заражение.
Если последнее не возникает, то считай, что вся работа пошла насмарку, никто из читателей ни в чем не убежден.
— Ну что там? — спросил Севка, когда письмо легло сверху на кипу уже прочитанных бумаг.
— Проклятье, кончились времена развитого феодализма, — со вздохом ответил Олег. — Наступает просвещенный абсолютизм, будем работать так, как нам укажет новый начальник прямиком из Москвы.
— Уууу… ыыы, — фельетонист поскреб коротко остриженную голову, и вновь принялся ожесточенно лупить по клавишам.
Под посланием Штилера обнаружилось информационное сообщение от директората ПНР.
Этот документ, подписанный вождем и председателем Павлом Огневским, сообщал, что очередной съезд партии пройдет с четырнадцатого по семнадцатое августа в Ростове-на-Дону. Победу на губернаторских выборах у них отобрали, но никто не помешает вдоволь поглумиться над нынешней властью и республикой в целом там, где эта победа имела место… хотя, кто знает, Коковцов и его министр внутренних дел, Волконский могут запросто пойти на запрет…
Ладно, посмотрим.
Так, это сообщение нужно поместить в «Новой России» в таком виде, в каком оно пришло, и снабдить статьей-комментарием… это писать придется самому, и не забыть упомянуть о великих заслугах и ведущей роли в борьбе за свободу и будущее «товарища Огневского, пламенного патриота, глубокого мыслителя, постигшего всю глубину евразийского учения».
Запамятуешь, и получишь суровый нагоняй от губернского управления, как это было в декабре.
Рыжий фронтовик отодвинул в сторону Трубецкого и прочих основателей партии еще два года назад. Князь-филолог и его соратники-теоретики остались на звучных и вроде бы важных, но ничего не значащих постах где-то на периферии ПНР, а реальная власть оказалась в руках совершенно других, новых людей.
К их когорте принадлежал и нынешний глава петроградского управления, чье распоряжение лежало сейчас перед Олегом. У всего корпуса жандармов во главе с генералом Герасимовым наверняка чесались руки при виде этой фамилии, но сделать они ничего не могли — амнистию за политические преступления, объявленную Январской республикой в первые дни ее существования, никто отменять не собирался.
Борис Савинков, в прошлом — террорист, организатор убийств великого князя Сергея Александровича и министра внутренних дел Плеве, некоторое время возглавлявший Боевую Организацию партии эсеров. Властный, эгоистичный сноб с аристократическими манерами и непомерными литературными притязаниями.
В прошлом году он с грандиозным скандалом покинул ряды социалистов-революционеров, и все для того, чтобы сделать быструю карьеру в ПНР.
— Так-так-так, — пробормотал Олег, прочитав распоряжение.
Оно касается порядка уплаты взносов, интереса не представляет… отправим в «подвал», на последнюю страницу.
В дверь постучали, после чего она приоткрылась и в образовавшуюся щель просунулась кудлатая голова:
— Можно к вам?
— Вам чего? — спросил Севка, по обязанности секретаря редакции общавшийся с посетителями.
— Да нас отправили из этого… ну, с заводов, вождь по труду… сказал, что в газету…
— Понятно, заходите, — велел Олег, и отодвинул непрочитанные бумаги в сторону.
Это визитеры ожидаемые, рабочие-активисты, и ради них придется отложить прочие дела. Запланирован большой, на несколько номеров материал на тему «Евразийство — идея для народа», и для него придется брать интервью у самых разных людей, начиная от того же Савинкова и генерала Лавра Корнилова, гласного петроградской думы от ПНР, и заканчивая вот этими пролетариями…
Гостей оказалось трое, двое молодых, до двадцати пяти, и один постарше, за сорок, вошедший первым.
— С вас и начнем, — сказал Олег, беря карандаш и чистый лист. — Присаживайтесь ко мне. Остальные вон туда…
Придется им какое-то время поскучать за «обеденным» столом.
— Так, скажите, как вас зовут, откуда вы родом, где работаете… — начал Одинцов.
Поначалу нужно человека разговорить, сделать так, чтобы этот кудлатый дядя с сединой в волосах перестал бояться, забыл о том, что беседует не с давним приятелем, а с «интелихентом», человеком пусть из той же партии, но из другого мира, далекого от задымленных цехов и шумных мастерских.
— Иван Прохоров я… местный, отец мой тут родился, и дед, — рабочий кашлянул. — Обуховский завод, вот… сталевар я…
— Очень хорошо, — Олег подвинул к гостю пепельницу. — Если хотите — курите.
— Нет, спасибо… — кудлатый кашлянул снова.
— Так, Иван, скажите, с какого времени вы состоите в партии? Как вы о ней узнали?
— Ну… — могучая пятерня оказалась запущена в кудлатые волосы. — Это давно было. Позапрошлое лето, моя Зинаида как раз тогда на митинг к эсдекам пошла, а мы с ней поругались… эх, кхм… — вспоминая давнюю ссору с супружницей, рабочий покрутил головой. — Тогда я тоже в них верил… Троцкий этот, ох мастак болтать, потом уж я узнал, что он еврей. Тьфу. Так вот, в пику ей я не пошел, а потом увидел плакат, где всех на встречу приглашали… Июль, да. В субботу. Выпили мы тогда с мужиками, и пошли…
Карандаш легко скользил по бумаге, из потока речи Олег выуживал немногие интересные факты, и тут же сортировал их — он не забудет, ни кто к нему приходил, ни имен и ни дат, но может упустить пришедшую именно сейчас в голову мысль, как оформить материал, какую «выжимку» сделать из полученных сведений.
— Что именно привлекло вас в ПНР?
— Так сразу видно — за идею люди готовы сражаться! За страну, за Россию! — Иван перестал стесняться и бояться, разгорячился и даже вскинул кулачище, солидный, в самый раз для сталевара. — Сам этот, Огневский, он ведь тоже кровь проливал, с германцем бился, а не сидел на жопе в тылу, как те евреи! Тьфу! За народ он готов жизнь положить, вот тебе крест, и мы за него положим, ведь так, братцы?
И он оглянулся на молодых товарищей.
— Так, — поддержал один из них, второй ограничился кивком.
— И кладем ведь, не жалеем себя! — продолжал Иван. — У нас на заводе эсдеки толкутся! Рабочий совет, то да се, лишь бы нас всех обмануть и заставить за себя голосовать! Кто против, на тех все мастера ополчаются, премии лишают, угнетают всячески. И мне достается, вот те крест! Но ничего, Прохорова не запугаешь, еще мой дед здесь родился… я прямо в их совет пошел, и заявил, что вас мы всех еще разнесем! Что одумайтесь, братцы, иначе все у евреев в рабах будете! Выгнали меня, морду набили! Но я ничего! — последним «подвигом» он откровенно гордился. — Наступит и наше время!
Так, теперь нужно этого героя понемногу осаживать, а то его понесет, и тогда фонтан не заткнуть.
— Благодарю, спасибо, — поспешно сказал Олег. — Сколько вам лет, кстати?
— А помню вот в мае, когда демонстрация… что? — Иван запнулся. — А, сорок три мне.
— Спасибо, достаточно, следующий…
Место кудлатого сталевара занял его товарищ помоложе, оказавшийся токарем завода «Феникс».
— Владимир Шаренко я, — бойко представился он. — В партии с осени двадцать третьего. Вступил в Народную дружину в декабре, сам Голубов дважды меня хвалил перед строем…
Олег поморщился.
Усатый казачий офицер, с которым они столкнулись в клубе рабочего досуга «Треугольник» два года назад, оказался типом пронырливым и напористым. Сумел войти в доверие к Хаджиеву, отпрыску рода Хивинских ханов, возглавлявшему боевые отряды партии с самого момента их создания.
Те за последнее время разрослись, обзавелись помимо повязок, единообразной черной формой. В феврале этого года НД претерпела реорганизацию, из отдельных, плохо скоординированных отрядов превратилась в централизованную, четко организованную структуру.
Для своих подчиненных Хаджиев ввел систему званий, позаимствовав ее из войска Чингисхана: рядовые именовались нукерами, над ними стояли десятники, еще выше помещались сотники…
Голубов стал тысячником, вождем петроградской дружины.
Счастье еще, что Олег редко сталкивался с отставным подъесаулом, разве что на больших совещаниях, какие собирали в губернском управлении раз в месяц, ну и еще на всяких торжественных партийных сборищах, что тоже случались нечасто.
Голубов их первой встречи не забыл, он хоть и здоровался с редактором «Новой России», но смотрел при этом волком.
— Первый раз — когда мы с черносотенными прихвостнями из Союза Михаила Архангела дрались, еще в феврале, неподалеку от Обуховского, кстати, — продолжал рассказывать Шаренко. — Там я одному череп «ластиком» проломил, а он оказался вожаком ихним, так остальные сразу и начали разбегаться… вши, — в голосе токаря прозвучало презрение. — А второй — совсем недавно, вот первого мая, когда мы митинг сорвали в Выборгском районе, там даже «зажигалки» с собой взяли, да не понадобилось. Наших криков хватило… Ведь ясное дело, мы самые лучшие, за нами будущее!
В словах его звенела непреклонная убежденность.
Олег писал, ощущая симпатию к этому простому, открытому парню, испытывая даже нечто вроде родственного чувства — они делают общее дело, идут нога в ногу, и неважно, что один машет дубинкой на митингах и держит за пазухой пистолет, или «зажигалку» на сленге дружинников, а другой не вылезает из кабинета, а главным оружием считает пишущую машинку и печатный станок.
— Да, я помню, как нас вызвали прикрывать партийное собрание в Кронштадте… Собирался сам Борис Викторович приехать, ну а наших там почти нет. Собралось нас сотни две. Привезли нас, а там толпа, сплошь из матросни, свистят, улюлюкают… Мы в колонну — раз. Выстроились, а оружия никто не взял, поскольку обещали, что полицейская провокация будет. Зашагали, со сжатыми кулаками, в железном порядке, а они в нас плевали, кидали чем-то… Ничего, улицу расчистили, чтобы вождь мог пройти спокойно… Справились, хоть и с трудом.
Да, об этом случае Олег знал — девятое ноября прошлого года, сорок три пострадавших, из них семеро тяжелых, и это только те, кто обратился в медицинские учреждения, отделавшихся синяками и порезами никто не считал.
Незаконные марши, драки, погромы, нападения на отдельных идеологических врагов — обычная «работа» дружинника.
На НД десятки раз подавали в суд, и всегда пытались притянуть к ответственности и партию. Но ПНР постоянно оказывалась чистой — поскольку использовала выдуманную Огневским методику «косвенных приказов».
Тот же Савинков лишь отвлеченно озвучивал, что ему необходимо, какого результата он ждет, не отдавая прямых распоряжений. Ну а Голубов мог творить, что угодно, лишь бы добиться нужной цели, и при этом заявлять, что действует независимо.
То же самое происходило и в других городах, губернские вожди партии работали рука об руку с тысячниками Народной дружины.
Один раз, во Владимире, дело все же дошло до суда, но предоставленный ПНР адвокат превратил процесс в настоящую пропагандистскую кампанию, так что дело постарались побыстрее закрыть.
— Хорошо, спасибо, достаточно, — сказал Олег, и перевел взгляд на третьего визитера. — Теперь вы…
— Дмитрий Успенский, в партии с двадцать первого, сын священника, родом из Новгородской губернии, возглавляю евразийский дискуссионный клуб Балтийского судостроительного завода.
Ого, вот это необычно… у голубоглазого парня с тонкими усиками стаж в ПНР больше, чем у самого Олега, и он не обычный работяга-правдоруб-активист, и даже не дружинник с намозоленными кулаками.
— Хм, расскажите-ка подробнее, чем вы там в клубе занимаетесь, — попросил он.
— Еженедельно по субботам проводим лекции для рабочих, удалось для этого найти помещение на территории завода…
Темы лекций оказались соответствующими: «Европа — враг остального человечества», «Нравственные принципы государства Чингисхана», «Истинный и ложный патриотизм», «Марксизм, консерватизм и демократия — звенья одной цепи, надетой на свободные народы Евразии», «Романо-германское иго в сравнении с игом татар».
Успенский, судя по его речам, читал не только партийные газеты, он знал труды Трубецкого и Савицкого, цитировал по памяти Алексеева, и цитаты эти были на редкость точными.
Даже Олег не смог бы воспроизвести «канонические» тексты лучше.
Причем рабочий не просто повторял, точно попугай, он понимал, о чем говорит, и мог самостоятельно делать заключения, и куда более здравые, чем выходили у кое-кого из более образованных евразийцев.
Клуб несколько раз пытались разогнать, но претензии администрации завода помог отразить тот же Корнилов, а эсеровский профсоюз судостроителей не выдержал столкновения с Народной дружиной.
Опять же, тут показал себя Голубов… мерзкий тип, но дело свое знает, и ничего не боится.
«С такими парнями, как эти, мы горы свернем, — думал Олег, торопливо черкая карандашом по бумаге. — Каждое интервью достойно особой статьи, а ведь не получится, никто не позволит, особенно теперь, когда Штилер, назначенный главой отдела пропаганды, начал закручивать гайки…».
— Отлично, спасибо, — сказал он, откинувшись в кресле и обозревая исчирканный лист. — Товарищи, вы очень помогли нам.
— Так это мы завсегда, вот те крест, — Иван размашисто перекрестился. — Так, братцы?
«Братцы» дружно закивали.
— Всеволод, выдели им по пачке последнего номера, пусть раздадут среди своих, — распорядился Олег.
Рабочие, получив газету, выбрались за дверь, и они остались в кабинете вдвоем.
— Интересные типы, — заметил Севка, садясь обратно на свое место. — Прямо из народа.
Ветер ударил в окно, стекло задребезжало, а через щели дунуло так, что сразу вспомнились зимние месяцы, когда они тут околевали, в самые холодные времена сидели в шапках и пальто, а печатали в перчатках.
Нет, надо надавить на Савинкова, чтобы нашел денег на другое помещение.
И вообще, столица страны, а местная евразийская газета влачит жалкое существование!
— И вот думал я тут думал насчет того, что есть такое государство и как с ним бороться, — продолжал разглагольствовать Севка, потрепаться на отвлеченные темы любивший больше всего на свете. — Решил, что оно на самом деле — некий символ порядка, некая понятная для всех штуковина, в которую можно верить.
— Послушайте ребята, что вам расскажет дед, земля у нас богата, порядка только нет? — вспомнил Олег Алексея Толстого.
— И ничего ты не понял! А я вот фельетон сочинил! Давай-ка, прочитай, и подписывай!
— Сейчас…
Но взяться за текст Одинцов не успел, поскольку ожил большой черный телефон, стоявший на столе у Севки. Вздрогнул, едва не сбросил трубку на пол и наполнил комнату дребезжащим, мерзостным звяканьем.
— Ну и оручий гад, — пробормотал секретарь редакции, после чего вспомнил о своих обязанностях. — «Новая Россия» слушает, Багров у аппарата… да, соединяйте, конечно же…
И, прикрыв мембрану рукой, сообщил шепотом:
— Губернское.
Олег напрягся — с чего это им звонят в четверг, да еще и до полудня?
Савинков является на место не раньше двенадцати, еженедельные нагоняи и поощрения раздает по понедельникам, ну а партийные начальники поменьше редакцию обычно если и беспокоят, то лично…
Севка тем временем слушал, кивал, время от времени поддакивал, и физиономия его делалась все более мрачной.
— Неприятности, — сообщил он, шмякнув наконец трубку на рычаги. — Обыск у них был. Жандармы приходили, всюду копались, носы свои длинные совали, да только это не самое плохое.
— А что тогда плохое? — спросил Олег.
— Есть новости из Москвы, — Севка выдержал паузу, достойную великого драматического актера. — Штаб-квартиру тоже навестили, и даже кое-кого с собой забрали, того же Хаджиева, и самого вождя!
— Проклятье…
Новости и в самом деле были нерадостные.
Без железной руки потомка хивинских ханов Народная дружина превратится в толпу хулиганов, а без Огневского партия, скорее всего, вернется в то состояние, в котором была два года назад — маленькое, мало кому известное и интересное политическое объединение с причудливой идеологией.
Начнутся склоки, борьба за власть, за опустевшие места лидеров…
Но нет, такому не бывать, они этого не допустят!
— Им нас не сломать, — сказал Олег, сам до конца не понимая, кого «их» он имеет в виду.
Может быть, самого президента Алексеева, дряхлое напоминание о канувшей в прошлое России…
Может быть, премьера Владимира Владимировича Коковцова, опытнейшего бюрократа и финансиста …
Князя Волконского, министра внутренних дел, безликого и бестолкового честолюбца…
Всех, обладающих властью, но не видящих дальше собственного носа, не понимающих, что республика обречена, что она лишь саван, в которую завернули империю Романовых, созданную проклятым Петром на костях исконной России!
Этот саван вскоре будет разорван, и из него выйдет новое, невиданное доселе государство!
Дверь распахнулась без стука, и через порог шагнул высокий усач в фуражке и расстегнутой на груди шинели, под которой виднелся голубой мундир отдельного корпуса жандармов.
— Доброго дня, — поздоровался он со слащавой улыбкой. — Штабс-капитан Орешкин. Управление по Петроградской губернии.
— Хм, чем можем быть полезными? — осведомился Олег, и порадовался, что голос его прозвучал ровно, не дрогнул.
— Вспомни говно, вот и оно… — пробурчал себе под нос насупившийся Севка.
Жандармский офицер эту реплику наверняка разобрал, но внимания не обратил — за годы службы ему наверняка довелось выслушивать от «клиентов» разное, причем проклятия куда чаще, чем благодарности.
— Имеется ордер на произведение обыска в помещении, занятом периодическим изданием «Новая Россия», — сообщил он, вытаскивая из кармана шинели бумаженцию официального вида. — Желаете ознакомиться?
— Нет, — ответил Олег.
К чему суетиться? У штабс-капитана все наверняка в порядке с документами…
— Вот и отлично, — Орешкин осклабился вновь, на этот раз уже хищно. — Мы приступаем. Прошу вас освободить помещение, и выйти в коридор.
Олег поднялся, чувствуя, как все внутри, с одной стороны клокочет от гнева, а с другой — леденеет от страха. Неужели его заберут прямо сейчас, как Огневского и Хаджиева, упрячут в тюрьму, отвезут в Кресты или Шпалерку, и он даже не успеет передать весточку жене, поцеловать сына?
В коридоре ждало еще с полдюжины жандармов рангом пониже штабс-капитана.
Четверо рванулись внутрь, едва дверной проем освободился, но другие двое остались, и зачем — стало ясно через мгновение.
— Прошу вас встать лицом к стене, ноги расставить пошире, руки поднять, — принялся командовать огромный, под потолок детина без уха и с покрытым оспинами лицом.
— Зачем это? — нервно спросил Севка.
— Надо убедиться, что вы на себе ничего важного не утаили, — пояснил жандарм и басисто расхохотался.
Олегу стало противно, но он сжал зубы и развернулся так, чтобы не видеть ничего, кроме выкрашенной в грязно-бежевый цвет стены — уж лучше она, чем эта мерзкая, самодовольная рожа стража порядка, прислужника обреченного на гибель режима.
Обыскали его на удивление аккуратно и быстро, если можно так сказать — профессионально. Слегка охлопали с ног до бедер, стремительными касаниями проверили, нет ли чего под пиджаком.
— Все, вольно, господа газетчики, — разрешил одноухий.
— Господ больше не осталось, — не удержался Севка. — Все мы граждане теперь, понял?
Олег повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть презрительную гримасу на физиономии огромного жандарма — ну да, для него они не больше чем свихнувшиеся смутьяны, угрожающие стабильности государства, опасные вредители, подлежащие если не уничтожению, то изоляции от общества.
Что происходило в редакции, из коридора видно не было, изнутри доносились шаги, обрывки реплик, бумажный шелест и тот стук, какой издают резко задвигаемые ящики столов.
— …Эх, дубииинушка, ухнем! Ухнем! Подернем! — завопило радио голосом Шаляпина, но тут же смолкло.
Олег заскрипел зубами.
Цели у сегодняшнего обыска могут быть разными — напугать журналистов, что трудятся в «Новой России», дезорганизовать работу газеты, и для этого «случайно» попортить, скажем, пишущие машинки или сотворить еще какую-нибудь пакость, после которой придется дня три наводить порядок.
Вряд ли жандармы искренне надеются отыскать здесь какой-нибудь компромат на ПНР, запасы динамита или оружия.
— Все, мы с вами закончили, — заявил выбравшийся в коридор штабс-капитан Орешкин. — Прошу расписаться вот здесь.
Олег уставился на протянутый ему лист:
— Что это?
— Протокол обыска. Сим сообщается, что ничего предосудительного не обнаружено. Желаете оспорить этот факт?
Теплая волна облегчения накрыла с головой, Одинцов торопливо поставил подпись.
— Вот и отлично. Счастливо вам оставаться, господа газетчики, — сказал штабс-капитан. — Только полагаю, что мы еще с вами увидимся, и может статься, что уже не на вашей, а на нашей территории.
Он вручил протокол допроса одному из подчиненных, и зашагал в сторону лестницы. Прочие жандармы, грохоча сапогами, двинулись следом, и вскоре Олег с Севкой остались вдвоем.
— Ну что, зайдем? — спросил Багров.
Олег переступил порог с бьющимся сердцем.
И не удержался, выругался матерно, что позволял себе очень редко — пол был устлан ровным слоем из бумажных листов, словно по редакции пронесся невиданной силы ураган или выпал снег из необычно крупных хлопьев.
— Вот это… это… это что? Гады! — прошипел Севка. — Зачем они?
— Как же, понятное дело… чтобы мы знали свое место, чтобы помнили, у кого власть, — Олег проглотил, затолкал глубже засевший в горле комок. — Но ничего у них не получится! Ничего!
Жандармы вытащили папки из шкафов, вывалили содержимое ящиков, и все перемешали.
Но пусть даже им придется просидеть тут всю ночь, приводя бумаги в порядок, очередной номер «Новой России» выйдет вовремя, и в нем будет текст, описывающий сегодняшний визит.
— Давай, беремся за дело, — сказал Олег, опускаясь на колени.

Под хмурым небом осени. 3

27 сентября 1938 г. 
Казань 
Когда Олег вылез из такси у штаб-квартиры Народной дружины на улице Чингизидов, начался дождь. Холодная морось посыпалась с низкого, словно провисшего под собственной тяжестью, отсыревшего неба.
Несмотря на непогоду, он постоял несколько мгновений, разглядывая вытянувшееся чуть ли не на двести метров здание.
Поговаривали, что Хаджиев носится с идеей создать особое, отдельное ханство для своей «опричнины», то ли в Средней Азии, на родине предков, то ли в Монголии, на коренных землях Чингисхана. Установить там образцовый евразийский строй, а всех, кто в него не вписывается, попросту выселить.
Это вполне могло быть правдой, ведь одно государство в государстве он уже построил.
У Народной дружины была своя армия — казачьи части подчинялись не только генеральному штабу военного министерства, но и своему верховному атаману, а эту должность занимал Хан. У нее имелись свои спецслужбы, собственный, исключительный суд, глава которого носил титул вождя юстиции, отдельная экономика, «опричники» подмяли под себя корпус жандармов.
Если продолжать эту аналогию, то Олег сейчас стоял у парадных ворот столицы этого черного государства, у города в городе, занимавшего целый квартал между Чингизидов и Кремлевской.
И откровенно говоря, мало кто из людей, не состоявших в НД, знал, что именно творится за этими толстыми стенами, да и вообще в ведомстве Хаджиева. Все действия носителей черных мундиров окружались непроницаемой тайной, и никто извне не имел права подвергать «опричника» допросу.
Как-то раз, в двадцать девятом, в руки Олега случайно попал один из приказов Хана, где говорилось — «запрещаю любые разговоры с посторонними лицами, в том числе и с членами партии, о характере деятельности и задачах, стоящих перед дружиной, о ее оперативных программах и кадровой политике; в ответ на любые замечания, нападки и критику со стороны посторонних следует ограничиться замечанием, что дружина выполняет приказы непосредственно вождя народа».
С тех пор покров тайны стал только плотнее, а любопытных, желающих заглянуть за него, поубавилось.
Строительство штаб-квартиры НД продолжалось шесть лет, и во сколько обошлось, знал разве что сам Хаджиев и его приближенные. Но деньги потратили не зря — багрянец квадратных в сечении колонн, обильная лепнина на фронтоне, откуда презрительно смотрел громадный кречет Борджигинов, сжимающий в лапах две сабли, и статуи из белого мрамора на выступе, что тянется над самым входом.
Дружинник в кольчуге и остроконечном шлеме, рядом монгольский воин в малахае и с луком в руках, ратник времен Великой Смуты в рваном зипуне и с вилами, гусар эпохи наполеоновских войн, и пехотинец с полей первой германской, сжимающий винтовку Мосина…
Наверняка в этом огромном комплексе зданий имелись и другие входы-выходы, менее помпезные, но Олег о них не знал, и подозревал, что через них в пределы «черной империи» попадают либо те, кто к ней принадлежит, либо люди, угодившие сюда помимо своей воли, под охраной и в наручниках.
Но вот губернское жандармское управление находится совсем в другом месте, на Петербургской. Железнодорожная жандармерия, ведающая охраной путей по всему огромному государству, и вовсе занимает отдельное новое здание неподалеку от старого вокзала.
Хотя скоро, если верить слухам, скоро ее заберут из «опричнины» и подчинят департаменту полиции МВД. Померанцев, министр внутренних дел, вроде бы взял верх над Хаджиевым, и премьер-министр уже подписал нужные бумаги.
Но штаб ОКЖ в любом случае располагается именно тут.
Олег вздохнул, опустил голову и заковылял вверх по ступенькам.
Тяжелая дверь открылась легко и бесшумно, десятник-дружинник, охранявший ее изнутри, глянул на гостя вопросительно:
— Чем могу помочь?
— Вот, — сказал Олег, протягивая бумагу, полученную «Наследием» от Голубова.
Рядом с плечистым, красивым и высоким парнем, облаченным в безукоризненную, с иголочки форму и начищенные сапоги, рядом с настоящим идеалом евразийского юного бойца он чувствовал себя неуютно — хромой калека с палкой, волосы намокли, да и плащ тоже успел отсыреть, едва не волочится по полу.
— Вам нужно оформить пропуск, — десятник вернул документ. — Пройдите вон туда.
Оформление, вопреки ожиданиям Олега, заняло совсем немного времени, и вскоре он уже стоял у проходной, а офицер-«опричник», расположившийся за стойкой, крутил диск внутреннего телефона.
По другую сторону турникета располагался просторный вестибюль, в центре которого стояла статуя Чингисхана.
Основатель Монгольской империи был изваян молодым, без оружия, неистово и яростно вглядывающимся куда-то вверх, и с обрывками кандальной цепи в руках. Должно быть, скульптор хотел показать тот момент, когда молодой еще Темучин только что вернул свободу, бежал из тайджиутского плена.
— Ждите, сейчас за вами придут, — сказал офицер, закончив разговор, и Олег покорно кивнул.
Ждать долго не пришлось, вскоре у проходной объявился еще один дружинник, в чине сотника. Он поманил Одинцова, тот прошел через турникет, а затем и мимо статуи давно умершего хана.
Изнутри штаб-квартира «опричников» выглядела обычным учреждением, каких десятки в столице — прямые коридоры, широкие лестницы, разве что все встречные в форме, и честь отдают, но ведь так же и в военном министерстве, где Олегу доводилось бывать, когда они делали интервью еще с прежним министром, Корниловым… Вот только почему тогда по спине ползут мурашки, и хочется постоянно оглянуться, кажется, что в затылок дышит кто-то хищный и злобный?
Но нет, это все нервы, которые, как говорил врач из «Родины», «вовсе не канаты».
Они поднялись по лестнице, а когда свернули с нее, навстречу попался казачий есаул, судя по нашивкам, из уральцев — высокий, чубатый, статный, но пустой рукав у него был заправлен за пояс, а лицо пересекала скрывающая левый глаз черная повязка, и шагал он, глядя куда-то вверх.
Его полевая форма резко выделялась среди черных мундиров.
Провожатый распахнул перед Олегом обитую алой кожей дверь, они миновали приемную, потом комнату для совещаний, с овальным столом и стойкой, на какую вешают плакаты и карты, и очутились в кабинете, не очень большом, но с высоким потолком и огромным, во всю стену окном.
Голубов сидел в просторном кресле, развалившись и закинув ноги на стол, и крутил в руках казачью нагайку.
— А, привел, ну и отлично, — он взмахом руки отпустил провожатого. — Давай, садись.
Последняя фраза относилась к Олегу, и тот неловко опустился на предложенный стул.
Подумалось, что Голубов мог вполне, как римский император Калигула, притащить сюда любимого скакуна, ведь наверняка держит собственную конюшню, не отказался от забав молодости. Уж не за это ли его поднял так высоко Хаджиев, сам бывший кавалерист и завзятый лошадник?
Хотя нет, командира ОКЖ, Ованесяна, хищника из закавказских аристократов, свирепого обладателя холодных синих глаз и тонкого, почти женского голоса, вождь Народной дружины держал не за то, что тот интересовался выездкой и мог с одного взгляда оценить перспективы жеребца-двухлетки на предстоящих скачках…
— Что уставился, как на вражину? Не иначе как брезгаешь мной, и вообще нами? — поинтересовался Голубов, скидывая ноги на пол. — Сам понимаешь, подобного я даже тебе спустить не могу. Отвечай, сука!
Лицо темника исказилось, начало багроветь, он ударил нагайкой по столу, лежавшие там бумаги жалобно зашелестели.
— Да, мы тут и вправду делаем много такого, что чертовым чистоплюям не по нраву! — рявкнул он, сжимая кулаки. — Вот эти руки по локоть в крови, да только я этим горжусь! Понимаешь?! Вон оно, проект «Железный хромец»! — он схватил со стола несколько листов. — Знаешь, знаешь, что это такое?
— Нет, — сказал Олег.
— А! Послушай-ка! Наконец-то мы возьмем за горло проклятых жидов, разберемся с ними! И с вашей проклятой шайкой, у вас там пархатый на пархатом сидит и пейсами погоняет! — Голубов хищно щурился, глаза его горели.
— И я тоже?
— Ну ты-то вроде нет, хотя это еще бабушка Сара надвое сказала! Но остальные, полюбуйся-ка! Ортенберг, Глиберзон, — темник отгибал пальцы на выставленном вперед кулаке. — Штилер! Разгоним эту шайку, отправим жидов туда, куда им и дорога!
— Нет… нет, я не верю, что такое возможно… — прошептал Олег.
Но память услужливо подсунула цитату из «Наследия Чингисхана», работы профессора Трубецкого, настоящей Библии евразийства, оставшейся таковой несмотря на то, что ее автора давно убрали из активной политики — «Коренное население большей части России состоит из представителей трех рас: восточноевропейской, туранской и тунгидной. Эти три расы, сильно перемешанные и близко сроднившиеся друг с другом, имеют ряд общих психологических черт, которые определяют собой всю историю и культурный облик России-Евразии. Между тем евреи не принадлежат ни к одной из этих рас, и являются для России-Евразии совершенно посторонним телом…».
А от признания инородным телом до мысли, что это самое тело необходимо удалить — один шаг.
Вот только каким образом, изгнать за пределы страны, заставить эмигрировать?
Затем профессор Трубецкой, хороший ученый, оказавшийся плохим политиком, и вовсе пишет, что «психические черты, свойственные их расе, чужды истории и культурному облику России-Евразии и оказывают разлагающее влияние на коренное население».
Ну а дальше и вовсе про то, что евреям нужно запретить вступать в брак с коренными жителями, занимать какие-либо должности…
И никого не волнует, что профессор излагает мнения доморощенных антисемитов, с которыми не соглашается, а в дальнейшем и полемизирует — подходящая цитата из «Священного Писания» имеется, да еще всем известно, что вождь народа и государства мягко говоря, не очень любит евреев.
Хотя список тех, к кому Огневский относится с неприязнью, выйдет длинным…
Начнется он с немцев и поляков, и вообще европейцев, а закончится православной церковью… будущий лидер нации, если верить слухам, когда-то учился в семинарии, и приятных воспоминаний у него с тех пор не осталось.
— Верь не верь, а вот у меня список народов, — Голубов потряс зажатыми в кулаке бумагами, — не способных к усвоению евразийской идеи, утвержденный на самом верху, и жиды там на первом месте. Так что скоро мы разберемся с теми, кто мешает нашему народу идти в светлое будущее!
Он говорил уже спокойнее, а под конец фразы и вовсе опустился обратно в кресло.
— Но Штилер, он не может быть евреем, — сказал Олег. — Как бы он стал министром? Вождем пропаганды? С такой фамилией и именем он может быть кем угодно, хотя бы даже…
— Ну да, — Голубов прервал собеседника. — Ты думаешь, он Иван Иванович, вот так, да? Утрись! На самом деле отчество у Паука «Абрамович», и обрезан он был в питерской синагоге. Сам понимаешь, работа у нас такая — все знать, и о министре, и о тебе. Всех жидов передавим.
Олегу стало неловко, он отвел глаза, уставился в окно, на стекло, покрытое мелкими дождевыми каплями, похожими на слезы. Память заработала помимо воли хозяина, вытаскивая факты, которые он узнавал в разное время, но никогда почему-то не пытался свести в единую систему.
Евреям в России всегда приходилось несладко, с самого первого раздела Польши, когда иудеи в большом числе появились на землях Романовых. «Временные правила» восемьдесят второго года, последний системный документ старой империи, касающийся «избранного народа», вернул отмененную при Александре Втором черту оседлости, подтвердил ряд других ограничений, и действовал до самой революции шестнадцатого года.
Время от времени случались погромы, вспомнить хотя бы Кишинев девятьсот третьего.
Юристы Январской республики, готовя закон о равноправии народов России, нашли правовые ущемления для евреев чуть ли не в ста пятидесяти местах, и все эти акты отменили одним махом.
Погромы благополучно ушли в прошлое…
В Вечной Империи их тоже не было, по крайней мере, если верить новостям, вот только «Паспортный кодекс» тридцатого года ввел графу «национальность», а «Закон о профессиональном чиновничестве», принятый в августе тридцать третьего, запрещал евреям занимать должности в государственных структурах, включая полицию и армию, хотя предусматривал исключения в виде специальных разрешений за подписью самого Огневского.
Теперь же, похоже, все вернулось к временам Николая Первого, который хотел переселить иудеев в Сибирь.
— Ладно, не дуйся ты, не обидим мы твоего любимого министра, — сказал Голубов. — Останется он Иван Иванычем на радость всему евразийскому народу, да только будет у нас в кулаке, ха-ха. Хотя он у нас и так «почетный дружинник», да еще в чине тысячника, а значит — приказы старших по званию обязан выполнять. Слушай, и не веди себя так, словно ты на допросе, думаешь, трудно мне было сделать так, чтобы тебя притащили сюда избитого и в наручниках?
Нет, скорее всего, несложно.
Подстроенный донос, желающего выслужиться доносчика найти проще простого…
Олега Одинцова объявляют «врагом народа и государства»…
Тот же Паук не вступится за больше не нужного ему статского советника, друзья, если они еще остались, промолчат, и Снесарев не пошевелит и пальцем — ради чего «Наследию» и ему лично вступать в конфликт с ОКЖ и вообще со всей темной махиной Народной дружины?
И недавнего пациента «Родины» увозят в черной машине с решетками на окнах.
— Нет, не думаю, — сказал Олег.
— А мне сдается, что думаешь, и вообще думаешь слишком много, — Голубов снова взялся за нагайку, лениво махнул ей — похоже, он не выносил, когда руки у него оставались пустыми. — Вот что для тебя знамя империи?
— Хм… ну флаг, да, старых романовских цветов, Александр Третий от них отказался?
— И это все, твою мать? — нагайка щелкнула по столу, пара листков оказались разрублены. — И ты после такого ответа считаешь себя истинным евразийцем, членом партии и слугой народа? — в голосе темника звучали отвращение и презрение. — «Флаг… романовских цветов»! Тьфу! Всевидящее, боевое черное знамя, прибежище духа народа, вобравшее в себя тысячи черных очей, глаз тех, кто погиб ради него, и видящее насквозь всех врагов, несущее им гибель! Что, не веришь в это, не веришь? А во что ты тогда веришь?! Болтун и писака, умник чертов! Во что ты веришь, скажи мне, а?!
Олег отшатнулся, задыхаясь, откинулся на спинку стула, схватился за грудь, где дернулось от боли сердце.
Удар попал в цель, крыть было нечем.
Да, да, он всегда, с самого начала верил в то, что они работают ради идеалов ПНР, ради прекрасного будущего, которое обязательно наступит, надо только сделать вот это и вот это, написать статью или набросать проект листовки, разработать новое положение о военных корреспондентах взамен того, что было утверждено начальником штаба верховного главнокомандования еще двадцать шестого сентября четырнадцатого года, съездить в командировку, сходить на доклад к министру…
Вечная суета, бег белки в колесе, белки, что считает себя умной и важной.
Наверное, потому, что прутья ее клетки слегка позолочены.
И когда, в какой момент за всем этим потухла вера, исчезло сияние идеала?
На этот вопрос Олег не мог ответить, ему было стыдно, он испытывал отвращение и презрение к самому себе, будто сидевший по другую сторону стола Голубов заразил собеседника этими чувствами.
— Нечего сказать, так и думал, смотри-ка, — темник покачал головой. — Ты пуст и жалок. Пойми, люди рождаются для того, чтобы служить, и высшее служение может быть только народу, а точнее государству, весь без государства нет народа, государство это сам народ, его воплощение.
Проклятье, Голубов заговорил умно и гладко, а Олег сидит перед ним как нашкодивший ученик перед учителем!
— Так что мы здесь не просто так время убиваем, языками молотим, — темник сделал паузу. — И тебе, жалкое подобие человека, представляется шанс послужить, помочь так, как можешь.
— А если я не хочу помогать? — спросил Олег, глядя в пол. — Возьмите кого-нибудь другого. Вон, в специальном секторе полно молодых и пылких, что с радостью послужат вместе с вами.
— Желаешь отказаться? — Голубов, вопреки ожиданиям, голоса не повысил, даже откинулся в кресле. — Это можно, да только тем самым ты всем покажешь, что ты больше ни на что не годен, только в архиве сидеть и рукоблудием маяться, хотя какое там рукоблудие, и оно тебе не поможет. Покажешь, что ты жалкий инвалид, изнуренный, уродливый огрызок, неспособный постоять даже за себя, не то что за страну, которая все для него сделала, вытащила из дерьма…
— Хватит!! — Олег вскочил, поморщился от боли в ноге. — Заткнись! Как ты смеешь?!
— А очень просто, — Голубов погладил себя по макушке, потом улыбнулся, и на миг стал похож на огромного красноносого кота, что забавляется с попавшей ему в лапы хромой мышью. — Помоги мне распутать это клубок, и будут тебе почет и уважение, отношение как к человеку. Откажись, и мы пригласим другого спеца из этого сраного «Наследия», ведь без тамошних архивов нам не обойтись, ну а ты… ты… — он презрительно скривился, пошевелил пальцами, — вернешься туда, откуда я тебя сегодня выдернул.
Одинцов медленно сел, утер вспотевшее лицо.
Очень хотелось послать Голубова подальше, покрыть традиционным русским загибом, и вполне можно это сделать, получить в ответ целый залп из грязных ругательств… но что потом, что после?
Один кабинет на троих со Степановым и неведомым Петром Петровичем?
«Исторический синтез» под началом Снесарева?
И клеймо «инвалида», печать «неудачника», которую никогда не смоешь с души, будешь помнить о ней, а она будет беспокоить, точно рана, пусть даже совершенно незаметная для окружающих…
— Ладно, ладно, я согласен, — сказал Олег. — Считай, уговорил.
С чего только Голубов решил предоставить старому недругу такой шанс?
— Я в этом не сомневался, ты еще захочешь доказать, что есть у тебя порох в пороховницах, — Голубов глянул на настенные часы, большие, золоченые, изготовленные в виде скачущего коня. — Пойдем, народ уже как раз собрался, познакомишься с материалами и с людьми, с теми, с кем работать будешь.
Олег неловко поднялся и вслед за хозяином кабинета заковылял к двери.
В комнате для совещаний оказалось людно — за овальным столом сидели мужчины в форме, переговаривались негромко. При появлении Голубова дружно поднялись на ноги, вытянулись по стойке «смирно», ладони взлетели к фуражкам.
Сплошь черные мундиры, когтистые, хищные птичьи лапы на лацканах, очень похожие на тот трезубец, что украшает знамя империи. Здесь, среди людей, объединенных, даже скованных тем, что в НД называется «абсолютным товариществом» и подразумевает в том числе и слежку друг за другом, у Олега нет не то что союзников, а даже и просто доброжелателей или нейтральных наблюдателей.
Как сказано в эпической «Сокровенной истории монголов», изучаемой ныне в школах вместе с русскими былинами — «Нет у вас друга, кроме вашей тени, как нет и плети, кроме конского хвоста»!
Но он выживет в этом гнезде ядовитых змей, он докажет и им, и себе, что еще чего-то может, чего-то стоит в этой жизни.
Имелись тут пожилые, матерые «опричники», наверняка из старых жандармов, начинавших службу еще при знаменитом Герасимове, тридцать лет назад разгромившем террористическую организацию эсеров, а позже, при Коковцове ставшем товарищем министра внутренних дел и командиром ОКЖ. Но в основном тут собрались люди не старше тридцати лет, выкормыши Хана, фанатичные молодые «волки», готовые по приказу начальства перегрызть горло кому угодно.
Некоторые лица были знакомыми, но Олег предпочел пока не вглядываться.
На него же посматривали с изумлением — штатский, да еще и хромой, с палкой.
— Вольно, товарищи офицеры, — сказал Голубов, титулуя собравшихся по традиции Народной дружины. — Первое собрание специальной рабочей группы, созданной для расследования серии террористических актов в пределах империи, можно считать открыт…
Он осекся, резко повернулся в сторону двери, ведущей в коридор, и лихо, как на параде, отдал честь. Его примеру последовали остальные, в комнате стало так тихо, что Олег уловил шорох дождя за окнами.
У двери стоял высокий человек с выдающимся кавказским носом, но очень белой кожей и синими глазами. Серебряные погоны на его черном мундире сообщали, что он носит титул генерал-лейтенанта.
— Вольно, — с легким акцентом бросил Степан Ованесян, вождь безопасности Народной дружины и командир корпуса жандармов, второй человек в «опричнине», если судить по объему власти, и первый — если по внушаемому страху.
Мало кто знал его в лицо, а лицо это было меж тем очень примечательным.
Высокий лоб, короткие черные волосы, треугольный подбородок, пухлые, почти женские губы — казалось, что это маска, собранная из частей, взятых от разных людей, плохо подходящих друг к другу.
— Зашел на минуточку, проверить, как у вас тут дела, — голос у Ованесяна был очень высокий.
Но когда синие холодные глаза обратились на Олега, тот замер и даже перестал дышать.
Излучаемая этим человеком угроза была почти физической, наверное, нечто подобное ощущали лазающие по деревьям предки человека при виде тигра или леопарда. Он смотрел так, словно разбирал тебя на части, рассматривал каждую из них под микроскопом, и выносил диагноз, выворачивал душу наизнанку, и все это с отстраненным, ледяным равнодушием, лишь из желания знать больше.
— А, и статский советник Одинцов здесь, это хорошо — проговорил Ованесян, и Олег вздрогнул. — Надеюсь, что раны ваши зажили, нога в порядке, спина не беспокоит и голова не напоминает о себе.
Он знал все, наверняка даже точные диагнозы, назначенные лекарства и сроки восстановления.
— Благодарю, ваши превосходительство, я в порядке, — сказал Олег слабым голосом.
— Приятно это слышать, — Ованесян обвел взглядом стоявших вокруг стола офицеров. — Несомненно надеюсь, что вы, товарищи, проявите свои лучшие качества при расследовании этого дела.
— Так точно! — ответ прозвучал не очень стройно, но громко и истово.
— Все, больше не буду вам мешать, — командир ОКЖ благосклонно кивнул и исчез за дверью.
«Зачем он сюда явился? — подумал Олег, усаживаясь на свободный стул рядом с Голубовым. — В деловом плане толку от этого визита никакого, всех этих черномундирных типов он знает, как облупленных… Посмотреть на меня? Но не такая уж я и важная и редкая птица. Просто проходил мимо кабинета начальника штаба и решил заглянуть? Верится с трудом…».
— Все, начинаем, — Голубов махнул адъютанту или секретарю, тому самому «опричнику», что провожал Одинцова от проходной, и тот начал раскладывать по столу одинаковые папки с документами — комплект на каждого.
Олег открыл свою.
Внутри обнаружились фотографии, схемы, протоколы допросов, еще какие-то бумаги, частью напечатанные на той же розовой бумаге, что означает высшую степень секретности.
— С деталями вы познакомитесь из материалов, — сказал темник, оставшийся стоять. — Повторю главное. На данный момент было три взрыва — девятнадцатого сентября в Нижнем Новгороде пострадал губернаторский дом, трое убитых, двадцать первого в Москве частично разрушено здание казенной палаты, двое погибших, восемнадцать раненых, и двадцать второго в столице атаке подверглось «Наследие», пятеро погибших, один раненый. Сами понимает, что подонков, стоящих за этими актами, нужно найти и поймать, и сделать это предстоит нам.
Олег взял одну из фотографий — разрушенный вестибюль института евразийской истории, глянул на схему — ага, вроде бы изображено здание в разрезе, указано место, где была заложена бомба, и приводятся сведения о ее мощности.
Это все интересно и полезно для криминалистов, для тех, кто в этом понимает, он-то чем может помочь?
— В Нижнем предварительное расследование было начато департаментом полиции, двадцатого дело передали нам, и московское ГЖУ смогло кое-что выяснить… — Голубов рассказывал, прохаживаясь туда-сюда, похлопывая себя рукой по бедру, по тому месту, где у кавалеристов висит шашка.
Наверняка темнику, бывшему лихому казачьему офицеру очень хотелось, чтобы можно было вытащить ее из ножен и разобраться с неведомыми террористами самым простым способом, поотрубав им головы.
Но даже для этого злоумышленников надо первым делом отыскать.
Олег глянул один из протоколов — опрашивали некоего Рината Гарифуллина, татарина тридцати пяти лет, дворника, состоявшего в штате губернаторского дома в Нижнем Новгороде: где находился в момент взрыва?.. что видел?.. не замечал ли чего подозрительного ранее?.. каких незнакомых людей?.. кто имел доступ в такое-то помещение?.. можно ли было проникнуть туда неприметно?..
Насколько можно видеть, стандартное дознание, и вряд ли тут будет что интересное.
— …позволяет судить, что к организации преступления, — продолжал рассказывать Голубов, — причастен некто Быстров Михаил Николаевич, девяносто девятого года рождения, наборщик типографии казенной палаты, несколько дней назад исчезнувший, а в прошлом подозревавшийся в связи с противонародной тайной организацией, именующей себя Орденом Света или Орденом Розенкрейцеров. Информация на него там должна быть…
Среди сидевших за столом «опричников» наметилось оживление, Олег хмыкнул.
Розенкрейцеры? Братья Розы и Креста?
Выглядело это несколько странно… во-первых, откуда в России последователи жившего в пятнадцатом веке в Германии Христиана Розенкрейца, мага, философа и алхимика, а во-вторых, даже если они тут есть, какого рожна им возиться с бомбами, взрывать казенную палату в Москве, губернаторский дом в Нижнем и институт евразийской истории в Казани?
Особенно непонятно, чем им досадила казенная палата на Воздвиженке — обычное отделение Минфина, занятое наблюдением за поступлением государственных доходов, отчетностью разного рода в уездных и губернских конторах, казенными подрядами и прочей финансовой поденщиной.
Но если дело и вправду обстоит именно так, то становится ясным, зачем ОКЖ понадобилась помощь специального сектора «Наследия» — сами жандармы о мистических орденах если чего и знают, так это то, что всех, к ним причастных, нужно арестовывать и сажать, а еще лучше — расстреливать.
— Может быть, это ложный след? — поинтересовался сидевший напротив Олега полный круглолицый тысячник в очках, с большой родинкой на носу. — Мало похоже, что тут действовали свихнувшиеся мечтатели, верящие в философский камень и прочую ерунду. Судя по эффекту… — он потряс одной из схем, — все было выполнено очень профессионально, закладка, взрыватели. Мощность, правда, невелика, но это, скорее всего, потому, что у них мало динамита.
— Ложный или нет, предстоит разобраться нам! — Голубов остановился, упер руки в бока. — И смотри-ка, в любом случае эти розенкрейцеры — враги народа и государства, элементы, чуждые евразийскому обществу, и даже если они не причастны к взрывам, будет неплохо уничтожить их змеиное гнездо! Понял, Сергачев?
— Так точно, — круглолицый опустил взгляд, уставился в бумаги.
— Вот и хорошо. Так, продолжим… — темник поднял фуражку, погладил себя по макушке. — Исследованы остатки всех трех взрывных устройств, результаты вы можете посмотреть, да-да, именно…
Диаграммы, опять какие-то схемы, фотографии непонятных железяк.
Олегу все это мало о чем говорило, его же соседи по столу изучали материалы с интересом, обменивались замечаниями.
— В первом случае использовалось одно взрывное устройство, во втором и третьем — два, вот только «Наследию» и нам повезло, второе не сработало, и было обнаружено позже, во время осмотра помещения нашими людьми. И таким образом, сами понимаете — Голубов потер руки, — адская машина попала к нам в руки неповрежденной, чем мы и воспользовались… Всякую хрень, понаписанную по этому поводу нашими умниками, вы и сами прочитаете, но короче говоря, динамит, который имели в распоряжении террористы, изготовлен на растяпинском заводе взрывчатых веществ, что в Нижегородской губернии. Так что представляется разумным этот кончик проследить, разобраться на месте. Поэтому завтра же вечером в Нижний отправятся полковник Кириченко и статский советник Одинцов.
Олег вздрогнул.
— Завтра вечером? — спросил совершенно лысый, худой до изможденности «опричник», похоже, тот самый Кириченко.
— Да, ночным поездом, насчет билетов и гостиницы я уже распорядился.
Олег приоткрыл было рот, но ничего не сказал.
Очень хотелось поинтересоваться «И какой смысл в этой поездке, что я там буду делать? Может быть, я больше пользы принесу здесь, работая в архиве „Наследия?“», но Олег сдержался.
В НД не принято задавать подобных вопросов, недаром на гербе дружины выбит девиз «Вождь приказывает — мы повинуемся!».
На родине он не бывал давно, и откровенно говоря, не очень туда рвался, даже вспоминал о городе, где появился на свет и провел первые восемнадцать лет жизни, крайне редко. Близких родственников там не осталось, из друзей детства никто давно не напоминал о себе, а времени на то, чтобы просто так, из ностальгических соображений проехаться в город при слиянии Волги и Оки, никогда не хватало.
И вот теперь он отправится в Нижний в командировку… как эмиссар «опричнины».
Наверняка столкнется с кем-то из старых знакомых, не может же быть так, чтобы все они умерли или уехали… Бывшие клиенты отцовской лавки, помнящие его мальчишкой, соседи по улице, работники газеты «Козьма Минин», где он начинал, да все будут смотреть на него с показным уважением, угодливо кланяться и улыбаться, а за спиной бросать ненавидящие взгляды и плеваться, шептать так, чтобы он не услышал, «жандармская подстилка», «стукач»…
Интересно, Голубов знает, что Олег родом из Нижнего?
Скорее всего, да, и именно поэтому отдал этот приказ — чтобы лишний раз поиздеваться, поставить старого недруга в неловкое положение, и пусть даже расследование от этого пострадает.
— Приказ понятен? — оказывается, Голубов требовательно смотрит на ушедшего в свои мысли Олега, и на круглой физиономии его все явственней и явственней отражается нетерпение. — Эй, статский, ты заснул, что ли?
— Да, все ясно, завтра ночным поездом, — сказал Одинцов, чувствуя, как от стыда начинают гореть уши.
— Машину за тобой пришлю, а то если сам будешь ковылять до вокзала, еще опоздаешь, — Голубов улыбнулся, и кое-кто из сидевших вокруг стола дружинников поспешно хохотнул. Полковник Кириченко, носивший нашивки тысячника «опричнины», остался спокойным. — Только потрудись уж завтра, перетряси там ваше «Наследие», чтобы все мне о розенкрейцерах добыли, что есть… в Нижнем тебе не до того будет, поможешь нашим в обстановке сориентироваться, ты же местный, — ну точно, знает, — и покажешь, чего стоят мозги в твоей башке.
«Докатился, — подумал Олег, — буду мальчиком на побегушках у черномундирника».
Руки сжались в кулаки, еще раз захотелось послать темника по матушке, как тогда, у него в кабинете, и покончить со всем этим унизительным фарсом. Но желание оказалось слабее, чем в первый раз, да и были они уже не вдвоем, как в первый раз, и он сдержался, погасил вспыхнувший было гнев.
Бешено застучавшее сердце утихло, зато объявилась головная боль.
Тлеющий в затылке огонек разросся, и вскоре стало казаться, что Олегу в череп вбили раскаленный гвоздь, и гвоздь этот растет и в толщину, и в длину, обзаводится шипами и начинает вращаться так, что шипы превращают упомянутые Голубовым мозги в кашу, в смесь из ошметков мыслей, воспоминаний, чувств…
«Опричники» что-то еще обсуждали, показывали друг другу фотографии, но он следить за ходом разговора не мог. Все силы уходили на то, чтобы сидеть спокойно, делать вид, что слушаешь, сохранять заинтересованно-вежливое выражение лица, дышать ровно и не закрывать глаз, как бы этого ни хотелось…
Он не может, не имеет права показать свою слабость… перед этими.
Он ненавидел их всех в этот момент, наглых и сильных, самоуверенно-жестоких, обладающих властью и готовых распоряжаться чужими судьбами, желал им всем такой же боли и даже худшей, чтобы они почувствовали, чтобы они поняли и осознали… вот только довести мысль до конца не удавалось, ускользало понимание того, что должны осознать жандармы из специальной рабочей группы.
К счастью, к Олегу никто больше не обратился, на него даже не посмотрели ни разу. А затем и приступ понемногу начал слабеть, не достигнув даже половинной силы того, что бывало раньше, еще в Крыму.
— Ладно, на сегодня достаточно, — сказал Голубов, и к этому моменту Олег был уже почти в порядке.
Встать сумел удачно, нога не подвела, и палку не забыл, и свой комплект материалов, и до двери дошел спокойно, почти не хромая, лишь чувствуя спиной горячий, полный никак не любви взгляд темника.

Прекрасным майским днем… 3

10 мая 1926 г. 
Шлиссельбург — Петроград 
Мотор затарахтел чаще, лодка пошла быстрее, холодный ветер ударил в лицо, но Олег не отвернулся.
Вот уже несколько минут, с того момента, как за спиной закрылись тяжелые старинные ворота Государевой башни, гражданин Одинцов больше не заключенный, он отбыл свой срок и вновь свободен, и даже этот воздух, ставшее привычным сырое дыхание Ладоги, кажется другим на вкус, чем вчера или даже час назад.
Можно оглянуться, посмотреть на стены и башни крепости, некогда звавшей Орешком, потом Нотебургом, а затем превратившейся в Шлиссельбургскую тюрьму… можно, но не хочется, глядеть в ту сторону противно до тошноты и дрожи в конечностях.
Лучше вперед, туда, где пристань на берегу Невы, и за ней ждет грузовик, готовый отвезти освобожденного узника в Петроград. Или вверх, в лишенное облаков синее небо, которое он в последнее время видел только через окошко, и почти забыл, какое оно огромное, бездонное, красивое.
Берег приблизился, лодка замедлила ход, с мягким хрустом ткнулась боком в причал.
— Давай, выходи, — велел конвоир. — Свободен, братишка.
Олег повесил на плечо мешок с пожитками, осторожно вскарабкался на пристань.
За эти месяцы ослабел, руки стали тоньше, в ногах появилась дрожь, не хватало еще сейчас сорваться и шлепнуться воду.
Распрямился, переводя дыхание, пытаясь успокоить судорожно забившееся сердце, и удивленно замер — вместо серой, тупоносой машины с дверцами позади и крошечными окошками в решетках на обочине стояла легковушка, и рядом с ней, опершись локтем о крышу, курил чернявый молодой человек.
Увидев Олега, он приветливо помахал рукой:
— Не скучайте там. Идите сюда, я за вами. По поручению партии.
На сердце потеплело, глаза защипало — надо же, о нем не забыли.
В одиночку Шлиссельбургской тюрьмы, а других камер там и не было, не проникали никакие новости, так что Олег мог только догадываться, что происходит во внешнем мире. Иногда, в самые тяжелые моменты он начинал думать, что ПНР больше нет, что бывшие соратники все до одного тянут срок, как и он сам…
Но нет, вот эта машина, и молодой носатый брюнет, типичный еврей, по выговору — уроженец Малороссии.
— Ортенберг. Давид. Иосифович, — представился тот так, что каждое слово прозвучало отдельно, и протянул руку.
Олег пожал ее, и только после этого вспомнил, что надо что-то сказать.
— Очень приятно, — произнес он, с трудом ворочая языком. — Разучился говорить немного. Меня вы знаете, как звать.
— Несомненно, — Ортенберг распахнул заднюю дверцу. — Я прибыл сюда именно за вами. Садитесь, поехали, и вообще.
— Куда? Зачем?
— На Разъезжую улицу, в губернское управление, — сам встречающий плюхнулся на сиденье рядом с шофером.
— Зачем? Но я… — все смешалось в голове у Олега. — Но как же семья? Жена?
Все эти месяцы перед ним стояло лицо Анны, бледное и заплаканное, такое, какое он видел в зале суда, и он мечтал лишь об одном, что выберется из тюрьмы, вернется домой, обнимет ее и скажет «Извини, родная…».
— Семье придется подождать, — Ортенберг повысил голос, чтобы его было слышно за шумом двигателя. — Понимаю ваше желание, но сам товарищ Штилер хочет видеть вас немедленно, и не просто так он приехал в Петроград, достал автомобиль и отправил меня сюда… вот уже полгода, как я возглавляю сектор печати в партийном отделе пропаганды.
Ясно, Паук на свободе, и на том же посту, где был прошлым летом.
Значит, ПНР существует, и не все в ней так плохо…
Но для чего Штилеру понадобился вчерашний узник, бывший редактор питерской партийной газеты?
Спрашивать бессмысленно — этот человек, несмотря на молодость и еврейское, совсем не евразийское происхождение, занимающий столь высокий пост в ПНР, может и не знать ответа, или иметь приказ о молчании.
Семье же, похоже, придется подождать до вечера, до того момента, когда его отпустят.
Зверски хочется обнять сына, зарыться лицом в волосы жены, и просто стоять, чувствуя на шее ее дыхание, ощущая знакомый запах, как бьется любимое сердце… но долг превыше всего, первым делом он должен думать о судьбе страны и партии, и лишь затем о собственном счастье.
— Каково там было? — спросил Ортенберг через плечо, и в голосе его прозвучало сочувствие.
— Так себе, — Олег поморщился. — Еще раз не хочется.
Крохотная, примерно четыре на три метра камера с серыми стенами, похожая на вырубленный в камне гроб… Железная откидная кровать, которую поднимают утром и опускают вечером, стол и табурет… Тонкий матрас, подушка, одно название, а не подушка, байковое одеяло, ничуть не защищавшее от холода… Судно и рядом настоящая раковина с краном, откуда течет ледяная, желтая от ржавчины вода… Окно, забранное решеткой, и наполовину снизу закрашенное серой краской, чтобы узник не мог видеть, что творится снаружи… Негаснущая голая лампочка пот потолком, раздражающая глаза, доводящая почти до безумия…
На стене — «Инструкция для заключенных».
За нарушение — оковы, перевод на хлеб и воду, лишение матраца.
Ванна раз в неделю, которую принимаешь на первом этаже, в специальном помещении, что одновременно служит обиталищем дежурного унтер-офицера и местом для встреч с посетителями, хотя в этом качестве никогда не используется.
Раз в месяц визит начальника и врача, краткий осмотр, еще более краткая беседа.
Убийственно однообразная и скудная кормежка…
Новая тюрьма Шлиссельбурга.
В Старой, помнившей еще Евдокию Лопухину, отправленную в «отставку» супругу Петра Первого, и Иоанна Антоновича, свергнутого младенца-императора, по слухам, все обстояло еще хуже…
Если бы Олег мог, он выдрал бы все это из памяти, вырезал, как опухоль.
Если бы мог…
— Понимаю, — сказал Ортенберг. — Вам наверняка не хочется вспоминать о том, что было. Зато хочется узнать, что творится сейчас в России и во всем мире. Я это желание предвидел. Пожалуйста, держите… — он улыбнулся, блеснули белые ровные зубы.
И на колени Олегу шлепнулась пачка свежих, пахнущих типографской краской газет.
Тут было «Новое время», «Правительственный вестник» и «Сын отечества», эсдековская «Правда» и эсеровская «Заря Родины», кадетская «Русь» и даже черносотенный «Киевлянин», основанный некогда профессором Пихно, ну а в самом низу находились «Борьба», главное издание ПНР, и «Новая Россия», точно такая же, как раньше…
И на последней странице внизу указано «главный редактор: Багров В. И».
Значит, Севка остался на свободе, и газета выходит, как ни в чем не бывало…
На мгновение Олегу даже захотелось закричать от радости — они не смогли, все эти жандармы, полицейские и судьи не сумели заглушить голос евразийского колокола, зовущего народы России к истинной свободе!
Так, что там пишут?
«Президент Алексеев побывал на закладке нового крейсера…»… похоже, генерал, уверенно приближающийся к семидесятилетию, собрался пережить не только Российскую империю, но и Январскую республику.
И мы ему в этом поможем.
«Премьер Балашев выступил на открытом заседании Московской городской думы…».
Балашев? Не Коковцов?
— Это что, у нас новое правительство!? — спросил Олег.
Машина мчалась на запад, подпрыгивая на кочках и ухабах, и говорить, чтобы тебя услышали, приходилось громко.
— Да, еще с марта! — отозвался Ортенберг. — Алексеев, наконец, поддался на уговоры. Сколько лет ему дули в уши, что Коковцов слишком либерален, что он чуть ли не марксист, и вообще…
Теперь, значит, Петр Николаевич Балашов, юрист, дворянин, глава Всероссийского национального союза, умеренно правый, что не устроит ни левых, для которых любое подозрение в монархических симпатиях — что красная тряпка для быка, ни оголтелых националистов, коим всякий, кто не готов целовать портрет Николая Второго и ходить крестным ходом — вражина.
Кроме того, человек, начисто лишенный опыта государственного управления.
Одно дело — выступать с трибуны в Земском Соборе, критиковать оттуда действия министров, и совсем другое — управлять этими самыми министрами и выносить нападки дерзких на язык гласных.
Скорее всего, Балашев пытается угодить и нашим и вашим, и долго на месте не усидит.
— Посмотрим, сколько он продержится, — мысли Ортенберга, похоже, текли в том же направлении. — Наши об заклад бьются, что не больше полугода, самые решительные говорят о трех-четырех месяцах.
Олег листал газеты одну за одной, проглядывал заголовки, останавливался на фотографиях. Читать все равно не мог, слишком уж трясло машину, но хватало и обрывков информации, чтобы понять, что творится в стране.
Коковцов ушел, и это хорошо для ПНР, но прочее выглядит не очень славно…
Продолжают активно строить железные дороги, а это верный признак экономического бума… обилие рекламы говорит о том, что люди покупают предметы роскоши, что у них есть лишние деньги…
В такие стабильные времена народ мало интересуется политикой.
Что одна партия, что другая, и какая разница, чем они отличаются в идеологическом плане? Главное, что у меня есть работа, мои дети сыты, жена одета по последней моде, и кое-что отложено на черные времена!
Недовольные если и имеются, то их очень мало… а именно недовольные нужны ПНР.
Да, партия выжила, несмотря на гонения со стороны властей, но вряд ли чувствует себя очень уж хорошо… Хотя наверняка не лучше обстоят дела и у прочих крайних, от Союза Русского Народа до большевиков-эсдеков…
«Новая Россия» косвенно подтверждала догадки Олега.
Она стала куда более спокойной, благопристойно-приглаженной, чем он помнил — никаких шокирующих рассказов о подвигах дружинников, ядовитых фельетонов, зажигательных речей с обличениями; скучный отчет о губернской партийной конференции, описание евразийской благотворительной программы «Зимняя помощь», рассказ Савинкова, при одном взгляде на который сводит скулы.
— А что вождь? — спросил Олег, наклоняясь вперед.
Когда он угодил за решетку, в июне двадцать пятого, Огневский уже находился в заключении, и доводил до бешенства обвинение, выступая с пространными речами прямо в зале суда.
— Все там же, — ответил Ортенберг, сам живое подтверждение того, что в ПНР не все ладно: будь на месте, не уйди в сторону, не разочаруйся в движении более опытные товарищи, никто бы не доверил этому юнцу столь ответственное место.
Хотя, может быть, он исключительно талантливый журналист и организатор?
Но одно вовсе не исключает другого.
В статье «Народная дружина на победной дороге» Олег наткнулся на упоминание о «тысячнике Маркове, главе НД в столице»… Ага, выходит, что Голубова либо еще не выпустили из тюрьмы, куда тот угодил на две недели раньше Одинцова, либо он освободился и отошел от партийных дел…
И то, и другое выглядит неплохо.
Осенью двадцать пятого отставной подъесаул, размахивая нагайкой и брызжа слюной, ворвался в редакцию «Новой России» и пригрозил, что разгромит тут все, если «жидовские писаки» не извинятся за напраслину, возведенную на доблестных дружинников… выяснилось, что тысячнику не понравилась подача одной из «рабочих акций» НД, видишь ли, она была описана излишне реалистично.
Заминать конфликт пришлось самому Савинкову.
Так что Олег не расстроится, если Николай Голубов еще годик-другой посидит или уйдет из ПНР.
— Но ему позволяют статьи писать, гостей пускают, так что наши у него бывают иногда, — Ортенберг рассказывал, в каких условиях содержат Огневского в Петропавловской крепости.
Да, самая известная тюрьма сгинувшей империи стала, похоже, чем-то вроде курорта.
Пока Олег изучал «Борьбу», они миновали пригороды, подняв голову, обнаружил, что автомобиль движется уже по Петрограду. Несколько поворотов, справа остался мост, изогнувшийся над водами Невы, мелькнул в стороне уродливый памятник президенту Витте, поставленный в прошлом году, и машина затормозила.
Строение номер девятнадцать по Разъезжей улице.
Штаб-квартира ПНР в столице республики, не такая внушительная, как московский Черный дом, но все же солидная.
— Приехали, — весело объявил Ортенберг. — Прошу выходить.
В вестибюле за то время, что Олег тут не был, появилась настоящая проходная с вертушкой, будкой вахтера и двумя охранниками — подтянутыми дружинниками в начищенных до блеска сапогах и черной форме без погон, которые президент Алексеев полтора года назад запретил носить всем, кроме армии, жандармов и полиции.
Оружия на виду они не держали, но вряд ли, учитывая привычки НД, стояли тут с голыми руками.
— Вот, товарищ со мной, — Ортенберг предъявил вахтеру какую-то бумагу.
Проходя мимо дружинников, похожих на мраморные статуи, Олег почувствовал себя неловко в старом, потрепанном костюме, десять месяцев хранившемся на вещевом складе Шлиссельбургской крепости.
Но ничего, не одежда красит человека, делает его тем, что он есть.
Хотя неплохо бы было переоблачиться…
Они поднялись на второй этаж, и свернули направо, в ту сторону, где в торце коридора расположена отдельная приемная, предназначенная для прибывающих в Петроград важных партийцев.
Дважды тут появлялся Хаджиев, получивший среди своих прозвище Хан, единожды «разбивал шатер» сам Огневский, приезжали Померанцев, Савицкий, Розин. А вот Штилер, сам коренной петербуржец, не баловал столицу страны визитами, предпочитая ей столицу евразийского движения, древнюю Москву.
Но сейчас он здесь, плетет свою паутину из слов и замыслов.
Дверные петли чуть слышно скрипнули, Олег вступил в хорошо ему знакомую комнату, и не сдержал радостной улыбки — на облезлом диване, обтянутом красным плюшем, сидел собственной персоной Севка Багров, круглый и нахохленный, точно замерзший воробей.
— Так, шеф пока занят, нужно подождать немного, — сказал Ортенберг. — Я позову.
В этой комнате обычно помещались секретари и помощники прибывшего в Питер высокого лица, для него самого предназначался просторный кабинет, расположенный вон за той обтянутой кожей дверью.
Глава сектора печати исчез за ней, а Олег подошел к Севке.
— Ох ты, ничего себе, и вообще! — тот вскочил, радостно обнял бывшего начальника. — Выбрался?! Похудел, конечно, побледнел, но ничего, мясо на костях сохранилось! Рассказывай!
— Не о чем, — Олег покачал головой, думая, что еще годик-другой в одиночке номер «двадцать семь», и ни о каком мясе речи бы не шло, не сойти бы с ума, подобно иным узникам. — Лучше ты.
— А чего я? — Севка пожал плечами, и они опустились на диван. — Работаем понемногу. Сидим все там же, денег у них нет…
Как обычно, Багрова достаточно подтолкнуть, а дальше он начнет болтать сам, только успевай слушать.
За три минуты Олег оказался посвящен в партийные сплетни, еще через пять знал обо всем, что творится в России, и приготовился уже слышать о событиях за пределами родной страны, когда разговор свернул куда-то в сторону.
— Представляешь, — Севка понизил голос и оглянулся, словно их могли подслушать. — Приходил тут к нам в редакцию старичок один, неприметный такой, рукопись свою притащил…
Ну да, жаждущие признания и славы графоманы периодически заходили и в «Новую Россию», хотя обычно предпочитали издания более известные, с большим тиражом и хорошей репутацией.
— Я, как обычно, велел ему оставить, он и ушел, — говорил Севка необычно для себя тихо. — Оказалось, что это был отставной генерал-майор Теплов Владимир Владимирович, командир бригады второй гвардейской пехотной дивизии…
Да, серьезный был мужчина — Московский, Лейб-Гренадерский, Павловский и Финляндский полки не доверят кому попало.
— Через два дня в «Правительственном вестнике» сообщение о его смерти, и вообще. Вспомнил я про его писулину, и решил посмотреть, что там такое, ну и посмотрел… Так он в деталях описывает заговор осени пятнадцатого года, в результате которого Николай Второй лишился жизни, а трон занял его долговязый тезка.
— Подожди, какой заговор? — вмешался Олег. — Всем известно, что предпоследнего императора укокошили поляки из «Белого орла»… помню, я уже в Питере тогда жил, все газеты об этом трубили…
— Сам знаешь, то о чем трубят, не всегда правда, — Севка многозначительно покачал головой. — Поляков тех использовали, как пешек, а за переворотом стояла «Лига красного орла», тайная организация из аристократов и офицеров: граф Игнатьев, член Госсовета, граф Воронцов-Дашков, наместник на Кавказе, князь Юсупов граф Сумароков-Эльстон, и куча генералов из гвардии, даже жандармы и чины из Ставки… тебя никогда не удивляло, почему Николай Третий так стремительно и легко пришел к власти?
— Ну, я никогда об этом не думал…
Николай Второй погиб второго октября, а уже первого ноября, после скоропостижной смерти цесаревича Алексея и отречения брата убитого императора в Москве прошла коронация нового правителя.
Великий князь Николай Николаевич занял трон, но, как стало ясно вскоре, ненадолго.
— Так вот, подумай, — сказал Севка. — Просто его тащили, подталкивали изо всех сил. Помогали, кто как мог — Михаила заперли и начали уговаривать отречься его собственные командиры полков в Туземной дивизии, столицу быстренько объявили на военном положении, и отведенные на «переформирование» гвардейские части взяли ее под контроль, как и Царское Село, где осталась императрица…
Янушкевич и Данилов, только что смещенные начальник штаба ВГК и генерал-квартирмейстер, командиры лейб-гвардии казачьего, кавалергардского, кирасирского, гусарского, гренадерского, Ее Величества уланского полков, командир и начальник штаба Отдельного корпуса жандармов, градоначальник Петрограда князь Оболенский — список заговорщиков выглядел на удивление длинным, в нем присутствовали фамилии из знатнейших родов.
Хотя учитывая, какую репутацию заработал Николай Второй к пятнадцатому году — недалекий лентяй, трусливый и лицемерный, лишенный воли, оказавшийся в руках истеричной Александры Федоровны, а на самом деле ее «близкого друга» Распутина и трущихся вокруг него германских агентов.
Неудивительно, что против такого императора поднялась его собственная гвардия!
И никто не выступил в поддержку супруги убитого правителя.
Севка называл имена, даты и такие факты, которые просто невозможно выдумать, похоже было, что мемуары старого генерала Теплова, одного из участников заговора, не являлись подделкой.
— Самого Ник Ника убеждали все, кто только имел к нему доступ — жена, брат, Государственный совет в полном составе, депутации от купцов, казачества, ото всех городов… — оживленно шептал Багров, словно пересказывал события, при которых присутствовал лично — Только тот все равно колебался, ведь настоящей решительностью никогда не обладал, и вообще… Только после того как наследник умер «от кровотечения», Михаил Александрович отрекся второй раз, уже прилюдно, в столице, а Александру Федоровну услали в монастырь вместе с дочерями, он согласился.
Все эти вещи Олег знал, но никогда не задумывался, почему все произошло именно так.
Заговор объяснял многие странности тех дней…
Только вот «Лига красного орла», прикрывшаяся для устранения скомпрометировавшего себя самодержца орлом белым, польским, жестоко просчиталась… сменив императора на более «качественного», военная аристократия вовсе не укрепила монархию, а сделала очередной шаг к ее гибели.
Через год и два месяца Николай Третий бежал из страны, которой много лет управляли его предки. За ним последовала большая часть перепуганных до смерти Романовых, а самые смелые или неторопливые были высланы в двадцать втором, после того, как Витте подавил уже открытое выступление гвардии.
— Да, интересно… — протянул Олег. — И что ты сделал с рукописью?
— Подождал пару дней, не явится ли за ней кто из родичей старого генерала, а потом сжег. Ну его. Алексеев в заговоре не участвовал, Лукомский, Русин и Крымов тоже не замешаны.
Севка назвал военного и морского министра, единственных, кто остался в правительстве после ухода Коковцова, и все благодаря протекции президента, а также начальника генерального штаба, находившегося на посту три последних года.
— Правильно сде… — довести фразу до конца Олег не успел, поскольку дверь «гостевого» кабинета открылась.
Из нее вышел Савинков — лицо белое, губы плотно сжаты — и, не глядя по сторонам, прошагал мимо.
— Так, Всеволод, прошу вас, — сказал Ортенберг, выглянув в приемную. — Это недолго.
Последняя фраза и ободряющая улыбка предназначались Олегу.
На облезлом диване, обтянутом красным плюшем, просидел еще минут десять, на этот раз в одиночестве.
— Давай, тебя ждут, — заявил выбравшийся из кабинета Севка, улыбающийся и довольный. — Удачи.
Олег несколько раз глубоко вздохнул, чтобы успокоиться, и переступил порог.
Он бывал тут единожды, в марте двадцать пятого, когда в числе партийных активистов Петрограда заходил представляться Огневскому, и с тех пор в помещении ничего не изменилось, разве что за массивным столом черного дерева сидел другой человек.
Сутулый и большеголовый, с темными редкими волосами и брезгливой ухмылкой на физиономии.
— Тааак, прошу, — сказал он, небрежным взмахом указывая на стул. — Саааадись.
Вождь пропаганды ПНР тянул гласные, а еще у него был острый, пронизывающий, изучающий взгляд.
— Ну вот, тут запахло тюрьмой, — сказал Штилер, когда Олег сел. — Тебе не кажется?
— Есть немного, — отозвался Ортенберг, расположившийся сбоку от стола начальника, и державший в руках папку с бумагами… интересно, что там, может быть партийное досье на гражданина Одинцова, бывшего редактора газеты «Новая Россия», недавнего узника Шлиссельбурга?
Сам вождь пропаганды пах дорогим одеколоном, костюм его выглядел так, словно вчера был привезен из Парижа, а в запонках и заколке галстука посверкивали не самые маленькие бриллианты.
Если судить по Штилеру, ПНР просто не могла нуждаться в деньгах.
Олега неприятно кольнуло в сердце.
Галстук, кстати, был черным, с желтой каймой, и его украшало множество маленьких белых трезубцев — такой в магазине готового платья не купишь, такой если только шить на заказ.
— Я давно слежу за тобой, за твоей карьерой, — сказал вождь пропаганды. — Пристально.
— Э… польщен, — сказал Олег, пытаясь понять, что все это значит, и зачем он понадобился Штилеру.
О том было известно, что он любитель поволочиться за женщинами, и несмотря на старообразную внешность, имеет у них успех, что прекрасно разбирается в искусстве, знаком со многими художниками, не пропускает ни одной выставки в Москве и даже вроде бы собирает собственную коллекцию.
— Такие люди, как ты, нам ооочень нужны, — продолжал вождь пропаганды, вертя в пальцах остро заточенный карандаш. — Те, кто умеет обращаться со словом, кто обладает талантом влиять на других, используя такую простую вещь, как чееерные буковки на белом фоне… Понимаешь?
Олег пожал плечами — лукавить и показывать, что он все улавливает, не собирался.
— Партия сейчас в непростом положении, — Штилер постучал карандашом по столу. — Приходится начинать фактически с нуля, и мы должны использовать все, что у нас есть, чтобы выыыиграть эту войну! Мы начнем наступление, когда наш вождь покинет стены тюрьмы, а это случится скоро, уже через месяц…
Ого, Огневского выпускают?
— И это бууудет такое наступление, которого наши враги не переживут! — вождь пропаганды наклонился вперед, впился взглядом в лицо Олега.
— Да, конечно, — пробормотал тот.
— Тааак, Давид, — Штилер повернулся к Ортенбергу. — Выйди, проверь, как там идет подготовка, — и продолжил только после того, как дверь закрылась за главой сектора печати: — Позволю себе быть с тобой откровенным, и это большая честь, между прочим, ее удостаиваются немногие.
Глаза его, вопреки сказанному, оставались холодными и непроницаемыми — два черных омута, в которых может прятаться все что угодно, и насмешка, и подлость, и тонкий расчет.
— Наша задача состоит в том, чтобы уничтожить Январскую республику, сокрушить государство. Но сделать это снаружи мы не мооожем, — и вновь карандаш отбивает дробь по столу. — Наш единственный шанс — взорвать его изнутри, самим стать государством, сделать так, чтобы это, — вождь пропаганды дернул себя за галстук, — стало знаменем нашей страны. Понимаешь?
Это Олег понимал, а еще он слышал в голосе Штилера надменную уверенность в собственных силах, готовность пойти до конца. В тщедушном теле, за невзрачным лицом крылась стальная воля, способная подчинять себе других.
Слушая Паука, ты невольно проникался убеждением, что все обстоит именно так, как он говорит, и никак иначе.
— Что вообще такое государство? — вещал воспитанник филологического факультета Петроградского университета, понемногу заводясь и наслаждаясь собственным красноречием. — Бездонная бочка, источник всяких благ, и наша задача — добраться до нее, взять ее в свои руки!
В этот момент вождь пропаганды говорил, похоже, от самого сердца.
Олег почувствовал энтузиазм, желание помочь сидящему перед ним человеку в исполнении колоссальной задачи, которую тот взвалил на сутулые плечи… забыл о том, что прямо сегодня вышел из тюрьмы, скучает по семье, плохо одет и на самом деле проголодался.
И тут Штилер резко опустился с небес на землю:
— Я планирую создать губернские управления отдела пропаганды, независимые от местных лидеров, и во главе петроградского мне хотелось бы видеть тебя, товарищ Одинцов. Ты согласен?
Олег на миг потерял дар речи.
— Э… да, — смог выдавить он после паузы. — Только вот как Борис Викторович… эээ…
Вождь пропаганды презрительно улыбнулся:
— Савинков согласен, деваться ему неееекуда.
— Тогда конечно, только…
— Да, я тебя понимаю, — перебил собеседника Штилер. — Негоже тебе жить так, как сейчас. Получишь квартиру в приличном районе, жалование такое, что не то что с голода не умрешь, а привыкнешь к деликатесам.
Похоже, ошеломление на лице Олега отразилось достаточно явственно, поскольку вождь пропаганды рассмеялся и добавил:
— Все в нашей партии не так плохо, как может поооказаться со стороны. Понимаешь? Наиболее дальновидные наследники Батолиных, Парамоновых и прочих Ярошинских сообразили, кто в состоянии защитить их от угрозы слева, особенно сейчас, накануне возвращения товарища Огневского в большую политику.
Ну, хорошо, работать придется не за гроши, как раньше, в «Новой России»… Анна будет довольна, и он сможет не экономить, покупать сыну нормальную одежду, тому ведь уже одиннадцать лет, как время летит!
— Все готово, Иван Иванович, — сказал заглянувший в кабинет Ортенберг.
— Сейчас идем, — отозвался Штилер. — Ну что, по рукам?
— По рукам, — и Олег пожал ладонь вождя пропаганды, необычайно длинную, с тонкими пальцами пианиста.
— Сейчас состоииится совещание с участием твоих потенциальных коллег, я подобрал кандидатов на места начальников… вкратце обрисую, что вас ждет, ты тоже послушаешь. Идем. Или ты устал, хочешь отдохнуть?
В последних словах прозвучала насмешка.
— Нет, наотдыхался в одиночке, — сказал Олег.
Штилер поднялся из кресла, и они двинулись к двери.
В приемной оказалось куда более людно, чем пятнадцать минут назад — полукругом были выстроены стулья, и на них сидели сплошь мужчины не старше тридцати, кто-то во френче, кто-то даже в форме без знаков отличия, но большинство в костюмах, причем не самых дорогих, откровенно провинциального пошива.
Знакомых лиц Олег не увидел — похоже, людей сюда собрали со всей России.
При появлении вождя пропаганды все повскакали на ноги, раздался грохот отодвигаемых стульев.
— Не нужно, товарищи, — сказал Штилер, хотя по лицу было видно, что ему приятно. — Присаживайтесь.
Олег занял одно из пустующих мест, оказавшись между узкоглазым выходцем откуда-нибудь из Туркестана и могучим бородачом, чье лицо «украшало» несколько старых шрамов.
— Наааачнем же, и начнем с того, чем нам с вами предстоит заниматься, — заговорил вождь пропаганды: манерой речи он ничуть не напоминал Огневского, был куда менее эмоциональным, но все же великолепным оратором, разве что, если можно так сказать, больше «внутреннего пользования», не народный трибун, зажигающий речами массы, а аппаратчик, убеждающий в чем-либо своих. — Вас ждет безжалостная борьба, и каждый из вас станет во главе маленького воинского подразделения…
Дальше стало ясно, что губернское управление будет состоять из секторов: административного, пропаганды, прессы, культуры, что ему будет предоставлен соответствующий бюджет и ресурсы.
От организационных принципов Штилер перешел к основам агитации.
— Народ куда примитивнее, чем мы представляем, так что пропаганда должна быть простой и однообразной. В этой изнуряющей гонке лишь тот способен добиться основных результатов в деле оказания воздействия на общественное мнение, кто в состоянии свести все проблемы к элементарнейшей терминологии, и у кого достанет мужества постоянно повторять их в этой простейшей форме, несмотря на возражения интеллектуалов, — говорил он, прохаживаясь туда-сюда, и головы слушателей поворачивались за ним следом. — Не бууууду скрывать, что враг силен и настроен решительно, победа сама не упадет нам в руки, но на этом пути не нужно бояться учиться даже у тех, кто находится по другую сторону фронта, например, у социал-демократов, особенно большевиков… Они изображают себя не партией, а всенародным движением, и мы будем делать это… они рекламируют презрение к буржуазным традициям и консервативной робости, так это же и наш метод! Наааадо использовать все, что отображает динамизм и активное стремление вперед, к абсолютной цели, и пусть у эсдеков это коммунизм, а у нас — свободная Евразия, так какая разница?
Тут Штилер сделал паузу.
— Необходимо учиться всюду и везде, вспомнить хотя бы, как была построена пропаганда в годы германской войны… не у нас, старая империя в очередной раз доказала свою неэффективность и неповоротливость… Настоящие мастера воздействия на врага — англичане! Вспомнить хотя бы воздушные шары, предназначенные для доставки листовок во вражеские линии обороны или «Окопную газету» на немецком языке, издававшуюся якобы германским командованием, и даже оформленную так, словно ее печатали в Берлине! Какое ковааарство! Достойное романо-германцев! Да, «пропаганда ужасов» была подлым приемом, она превратила империю Гогенцоллернов в настоящее исчадие зла в глазах большей части населения земного шара… якобы отрубленные детские руки, распятые на крестах пленники, переработка трупов на корм для свиней и стеарин…
По спине Олега пробежал холодок.
Да, он слышал обо всех этих вещах, помнил гневные статьи в прессе, направленные ко «всем гуманистическим силам» призывы объединиться, единым фронтом выступить против «варваров двадцатого века».
— Но из всех этих случаев не был доказан ни один, и не будет доказан, — Штилер улыбнулся. — Скорее всего, все эти «факты» — обыкновенная ложь, да вот только кого это сейчас волнует?
Тут вождь пропаганды позволил себе усмехнуться, и многие из слушателей с готовностью поддержали его.
— Но ложь — страшное оружие, наносящее жуткие раны, и использовать его нужно с большой осторожностью, особенно учитывая, что ее действие не заканчивается после того, как смолкнут пушки… Тысячи, даже миллионы людей до сих пор верят в байки, сочиненные ушлыми англичанами из Дома Крю.
Штилер вновь был серьезен, как сама смерть.
Он говорил, какими свойствами обладает пропаганда, если ее рассматривать как один из видов оружия — успех отдельных агитационных «атак» предсказать и просчитать в принципе невозможно, как нет способа ограничить область их действия в пространстве и во времени…
Потом спросил, понятно ли, почему он сегодня использует столько военной лексики?
— Ну так же, ведь мы борцы, и мы сражаемся, — сказал сидевший рядом с Олегом бородач.
— Это вееерно, но не только! — Штилер замер, вскинув руку в эффектном жесте. — Пример! Пример того, как вы должны оформлять собственные материалы, начиная от плакатов и листовок, и заканчивая статьями, как обставлять выступления агитаторов! Никакой мягкости!
И дальше он свернул на методы пропаганды, принялся рассказывать про «большую ложь», «расчлененную правду», «закрепляющее повторение», и прочее, прочее, прочее…
Им в руки давали инструменты, способные взломать сознание среднего гражданина Январской республики, не особенно интеллектуального, погруженного в обыденные заботы, подверженного эмоциям и стадному чувству…. Вскрыть, чтобы вложить внутрь черепной коробки принципы ПНР, сподвигнуть этого индивидуума на необходимые для партии действия, изменить его так, чтобы он сам этого не заметил.
В груди Олега росло восхищение.
Да, он много лет работал со словом, начиная с первых, неуклюжих попыток в «Козьме Минине», в Нижнем, когда над его заметками втихую посмеивалась вся редакция, но никогда не подозревал, что можно творить подобные вещи, что кончик карандаша может действительно стать оружием!
Не смертоносным, но много более опасным, чем снаряды и удушающие газы.
Это же почти божественное могущество — заставлять людей делать то, что нужно тебе, не прибегая при этом к грубой силе, вообще не входя в непосредственный контакт с объектом твоих усилий, действуя на расстоянии.
Впору счесть, что тебя причислили к сонму небожителей… ну да, вот уж действительно, из грязи, а точнее из сырости, холода и одуряющей скуки тюремной камеры в кипение мысли, круговорот событий и скопище народа.
Штилер вещал, откровенно любуясь собой, и в какой-то момент Олег перестал следить за содержанием его речи, зная, что память все зафиксирует, и затем он сможет прокрутить все в голове еще раз… Он начал пристально наблюдать за вождем пропаганды, пытаясь понять, что движет этим человеком?
Несомненно могучий интеллект, спрятанный в хилом теле…
Цинизм и насмешливость, жажда первенства, желание быть в центре внимания…
Но за всем этим укрыто презрение… да, нет сомнений, Штилер презирает не только народ, который им предстоит покорить и возглавить, но вообще всех вокруг, начиная с товарищей по партии… неприятное открытие.
Эти ухмылки, постоянные насмешки, косые взгляды.
Для этого человека есть только он сам, великий и блистательный, и все остальные, убогие статисты.
Олег задумчиво почесал подбородок, восхищение, только что пылавшее ярким пламенем, несколько поугасло — ну что же, придется работать с таким начальником, если это нужно для торжества евразийской идеи.
— И запомните — пропагаааанда наиболее эффективна, когда она идет не напрямую, в этом ее главный секрет. Проникнуть внутрь человека, над которым требуется установить контроль, так, чтобы он даже не заметил, что в него хотят проникнуть. Скрыть цели воздействия, спрятааать! — последнее слово Штилер произнес драматическим шепотом. — Это всем понятно, я надеюсь?
Несообразительных не нашлось.
— Тогда завтра в это же время жду вас здесь, — сказал вождь пропаганды приказным тоном. — Каждый должен предоставить соображения по работе его отдела, с чего начать, и так даааалее. Вперед, за дело, товарищи!

Под хмурым небом осени. 4

28–29 сентября 1938 г. 
Казань — Нижний Новгород 
Гудок машины за окном прозвучал через пять минут после того, как Олег закончил собирать вещи.
Он окинул взглядом квартиру — так и не успел убраться, всюду лежит пыль, и на ковре, и на шкафах, и на развешенных по стенам фотографиях, вот он сам, стоит, обнимая за плечи жену, это они в Геленджике летом тридцать первого, тогда удалось взять отпуск, чуть ли не единственный раз за все время работы в министерстве, вон сын, маленький, на велосипеде, постарше, в гимназической форме, и совсем уже мужчина, в военной, в парадном мундире Александровского военного училища…
Нет, не смотреть! Не смотреть!
Сердце заныло, Олег отвернулся, мелькнула мысль, что эти фотографии — все, что осталось у него от прежней, более-менее нормальной жизни, которая закончилась… когда же она закончилась?
Он даже не заметил момента, когда это произошло.
Наверное, не в мае этого года, там случился лишь финал, к которому все шло долгие годы… Вместо сына теперь лишь крест на Арском кладбище, а он, отец, даже не смог попасть на похороны, поскольку сам в тот момент находился на грани жизни и смерти, мало отличался от трупа…
Стыд обварил лицо словно кипятком… надо будет, вернувшись из Нижнего, съездить на кладбище.
Вместо жены… только память, хотя Анна живет здесь, в Казани, он даже знает адрес.
Квартира Антона Лисицына, бывшего коллеги по отелу общей пропаганды, бывшего приятеля, ее нового мужа.
Олег всегда считал, что помнить — это хорошо, это полезно, очень помогает в работе, и только недавно осознал, что помнить бывает очень больно, куда больнее, чем даже страдать от ран, что большинство людей наслаждаются анестезией забвения, а вот он подобной возможности лишен.
Идеальная память… подарок судьбы или проклятие?
Но надо идти, а то недолго и на поезд опоздать.
Он выкрутил радио, бодро напевавшее «Как-то раз решили самураи перейти границу у реки!», песню времен войны с японцами, подхватил чемодан — тяжелый, зараза — и зашагал к двери. На лестнице столкнулся с соседкой сверху, женой генерала Николая Кончица, наверняка пребывавшего ныне в «служебной командировке» кивнул ей, но женщина шарахнулась к стене, проскочила мимо, сторонясь Олега, точно зачумленного.
Понятно… черная машина у подъезда.
На улице лило всерьез, капли лупили по лужам, шлепали по не облетевшим еще со старого клена листьям, со стороны сточной трубы доносилось монотонное журчание. Автомобиль, длинный и блестящий, точно лакированный «Рено», замер поодаль, рядом ним истуканом застыл водитель в черном, подпоясанном плаще, перчатках и фуражке.
Падавший из окон свет бликами ложился на черную кожу, играл на погонах и кокарде.
— Позвольте, я помогу, — чемодан оказался буквально вырван из пальцев Олега, хищно клацнул замок багажника. — Присаживайтесь, вот сюда, мигом вас доставлю, не сомневайтесь.
Одинцов взгромоздился на заднее сиденье, глухо взревел мотор, и «Рено» плавно сдвинулся с места.
Они вывернули со двора на проспект Дружбы Народов, набрали скорость, и Олег прикрыл глаза. Мягкое сидение, равномерное покачивание, гул двигателя — от всего этого его потянуло в дремоту, очень захотелось прилечь.
Целый день прошел в суете, с помощью Степанова и коллег по специальному сектору рылись в его архивах, искали хоть что-то, имеющее отношение к российскому Ордену Света или Ордену Розенкрейцеров. Обнаружили на удивление мало, несколько упоминаний в допросах середины двадцатых годов, когда полиция Январской республики расследовала деятельность «монархического центра» в Москве.
Мистики тогда интересовали следователей меньше всего, охота шла на активных деятелей подполья, нацеленного на реставрацию Романовых. Тех, кто казался повернутым на всякого рода оккультных идеях, быстро отпускали, особенно в этом направлении не копали, и неудивительно, что сегодняшняя добыча оказалась скудной.
С полдюжины фамилий, люди неизвестные, кто-то наверняка умер, кто-то переехал.
Но это уже забота Голубова — отыскать тех, кто упомянут в старых протоколах, и побеседовать с каждым.
— Вот мы и прибыли, — сказал водитель. — Позвольте, я помогу вам до вагона дойти.
Олег и вправду, похоже, задремал, выключился на какое-то время, не могли же они доехать за пять минут?
— Да, конечно, — пробормотал он, поднимая воротник плаща.
Дождь усилился, лупил почти как летний ливень, струйки стекали с полей шляпы, под туфлями хлюпало.
Западный вокзал наряду с Восточным построили два года назад на противоположных концах Казани, чтобы разгрузить и ликвидировать старый, расположенный в самом центре новой столицы.
Сейчас он сиял в ночи огнями, точно плывущий через сырой мрак огромный корабль. Горел циферблат огромных часов, показывая одиннадцать часов тридцать три минуты, прятались в темноте украшающие крышу фигуры крестьянина и рабочего, инженера и солдата… евразийских тружеников.
Когда они очутились под крышей, Олег вздохнул с облегчением.
Клацнули, закрывшись, за спиной застекленные двери, под ногами оказались серые прямоугольные плитки. Жандарм из железнодорожных, стоявший у стены, под мозаичным панно, что изображало Огневского на трибуне, с открытым ртом и гневно выброшенным вверх кулаком, глянул в сторону вновь вошедших, но тут же отвернулся.
Увидел, кто тащит чемодан неприметного господина с палочкой.
В самом центре здания вокзала, под куполом, располагалась большая группа парней лет семнадцати-восемнадцати — сваленные в кучу рюкзаки, гитара поверх них, нетерпеливые, радостные взгляды, искренние улыбки, взрывы хохота.
Группа трудовой повинности… на полгода эти юнцы уедут далеко от дома, куда-нибудь, где идет большая стройка, туда, где нужны крепкие руки, скорее всего на восток, где продолжается освоение огромных, почти еще диких земель, тянутся дороги, растут промышленные комбинаты и города.
«Крепить чувство народного товарищества и развивать евразийский дух» — как сказано в соответствующем указе.
Тот был подписан премьер-министром, но тогда еще не вождем народа в двадцать девятом году, после принятия программы «Трех Центров». В ее основу лег план Гриневецкого, одно время заведовавшего сектором экономики в отделе идеологии ПНР — создание новых, мощных промышленных центров на Урале, в Западной Сибири и на Дальнем Востоке, подальше от прогнившей, тлетворной Европы.
Впереди этих парней ждет не только работа, а еще и лекции по политическому просвещению и истории, культурные вечера и все прочее, за что отвечает секция пропаганды «Евразийской молодежи».
Никто не оставит юные сердца и мозги без пригляда…
На мгновение Олега пронзило острое, точно копье, желание стать таким же молодым, беззаботным, искренне верящим в то, что впереди лежит только хорошее и светлое. Уехать куда угодно, работать до кровавых мозолей, спать в сырой палатке или грязном бараке, жрать суп из гнилой картошки и червивого мяса, слушать, засыпая, унылые наставления читающего с бумажки лектора, не понимающего, о чем он ведет речь… но только бы не здесь и не сейчас, не таким, какой он есть.
Он даже задохнулся на мгновение, сбился с шага… но нет, такому не бывать.
Олег отвернулся и пошел быстрее, насколько позволяла палка и боль в начавшей беспокоить ноге. Новые двери, и они выбрались на закрытый козырьком перрон, вдоль которого вытянулась исполинская гусеница состава — сипит и пыхтит паровоз, летят клубы дыма от его трубы, толпится народ у вагонов первого и второго класса.
— Нам туда, — и провожатый указал в сторону головы поезда, туда, куда обычно цепляют два «мягких» вагона.
— Вы к нам будете, ваше превосходительство? — спросил проводник ближнего к ним вагона, огромный и плечистый, с роскошными усищами, по виду — типичный унтер одного из старых гвардейских полков, если судить по рыжим волосам, то преображенец или московец.
— К вам, к вам, — отозвался провожатый Олега, протягивая билет.
— Второе купе, — объявил проводник, и поднес руку к фуражке, на тулье которой красовалась кокарда: герб имперских железных дорог, а под ним крошечный, но очень искусно сделанный флаг — черная подложка, золотая окантовка, и вилочка трезубца, падающий на врага кречет.
«Опричник» с чемоданом полез по ступенькам.
— Давайте, помогу, — проводник протянул громадную ручищу. — Вот, палочку вот сюда… Пострадали в бою, я вижу?
Вопрос он произнес заговорщицким шепотом.
— Да, наверное, — ответил Олег.
Люди, снарядившие и заложившие ту бомбу — враги империи, выходит, что он пострадал от рук противника, того, кто с оружием в руках сражается против евразийского отечества, и можно сказать, что в бою, и неважно, что сам никогда не держал в руках другого оружия, кроме карандаша и блокнота.
— Вот и я тоже, — сказал проводник. — В четырнадцатом году, в октябре у Ивангорода, хех. Потом еще в шестнадцатом под Киевом.
Ну точно, Преображенский полк, и наверняка первая, «царева» рота.
В вагоне оказалось тепло и сухо, ноздри пощекотали запахи свежего белья и тройного одеколона. Провожатый не без лихости откозырял на прощание и зашагал к выходу, так что Олег остался в купе один.
Да, так роскошно он давно не ездил.
Занавески на окне, прикроватный столик, по другую сторону от него глубокое кресло, а на диване можно улечься вдвоем, шкаф для одежды, видны плечики, лежащая на полке щетка, баночка с ваксой… и тут же рядом раковина с закрепленным над ней зеркалом, на полке стакан, кусочек мыла в упаковке.
Олег покачал головой и принялся снимать плащ.
Ровно в двадцать три сорок пять донесся гудок, вагон качнуло, и перрон за окном начал уплывать назад. Поезд выбрался из-под навеса, и по стеклу зазмеились струи воды, сверху донесся дробный рокот лупившего по крыше дождя.
В дверь стукнули, но вместо ожидаемого проводника в купе заглянул некто лысый и высокий, в бордовом халате.
— Олег Николаевич, добрый вечер, — сказал он. — Прошу, пойдемте ко мне, посидим.
Кириченко, тысячник Народной дружины, полковник ОКЖ!
Да, без мундира его и не узнать, разве что по глазам, бледно-голубым, будто светящимся изнутри, да еще по обручальному колечку с фиолетовым камнем, что запомнилось еще в кабинете Голубова.
— Хм, ну я даже не знаю… — протянул Олег.
Участвовать в вагонных посиделках не хотелось, куда с большим удовольствием он бы лег спать. Но стоит ли портить отношения с человеком, с которым придется какое-то время работать, с тем, кто будет тобой командовать и следить за тобой, контролировать каждый твой шаг?
— Не смущайтесь, оно того не стоит, — Кириченко улыбнулся, вроде бы искренне, но глаза его остались серьезными. — С проводником я договорился, чай он ко мне принесет, ну а все остальное у меня с собой, не пожалеете.
— Ну ладно, — сдался Олег.
«Опричник» занимал соседнее купе, точно такое же, как у Одинцова.
— Прошу, прошу, — Кириченко жестом фокусника извлек из стоящего у стола портфеля бутылку коньяка, заграничного, даже на вид дорогого. — Из Парижа привезено в прошлом году, этот сосуд греха мне подарил наш бывший представитель при французской ставке ВГК генерал граф Игнатьев …
Олег опустился в кресло, взял бокал, осторожно понюхал коричневую маслянистую жидкость.
— На брудершафт не будем, по мужицки это, но на «ты» перейти предлагаю… Борис, — объявил Кириченко.
Пути назад не было, и Олег сначала выпил коньяк, и вправду очень хороший, ароматный и словно горячий, а затем, находясь в легком ошеломлении, пожал протянутую ему костистую ладонь… руку «опричника».
В купе заглянул проводник, уже без плаща и без фуражки, но в роскошном голубом мундире с золотым шитьем, притащил на подносе два стакана чая в серебряных подстаканниках.
— Давай-ка, братец, организуй нам все по высшему разряду, лимон там, тарелки, ножи, — обратился к нему Кириченко. — Закуски с собой моя любезная Юлия Николаевна собрала достаточно, не пожадничала, не пожадничала.
Странно было даже думать, что у человека, носящего черный мундир НД, может быть жена, что он в состоянии проявлять какие-то человеческие чувства, называть ее ласкательным прозвищем, даже целовать…
— Такого коньяка в империи сейчас, увы, не достать, мы с Францией теперь недруги. Подождем, что будет с первого числа, когда карточки начнут действовать, — продолжал болтать Кириченко, наливая по второй. — Эх, придется нам выпивать только в праздники, и то — водку. Будем здоровы.
Олег сделал добрый глоток и откинулся в кресле.
В купе было тепло, в желудке словно шуровала печка, но внутренний холод не уходил, что-то замерзшее не желало таять, не поддавалось внешнему уюту, алкоголю и дружеской, хотя бы внешне, беседе. Ледяные грани застывшего где-то в недрах души кристалла напоминали о себе, заставляли неловко ежиться.
— Зачем их вообще ввели, непонятно, — сказал он, чтобы хоть как-то поддержать беседу. — Неужели в стране плохо с продовольствием?
— О, тут все несколько сложнее, чем кажется на первый взгляд, — Кириченко покачал головой. — Точных данных у меня нет, но думаю, что голод нам не грозит, и ведь нормирование нужно вводить заранее, еще до того, как возникнут проблемы. Уверен, что это только разминка, начало, возможность для населения привыкнуть к тому, что не все можно купить свободно. Затем, где-то через полгода введут новые карточки, на этот раз на такие продукты, которые нужны каждый день, с одной стороны, а с другой — могут храниться долгое время, пусть даже в виде сырья, на хлеб, на мясо.
— Хм, но какой в этом смысл?
— Война будет победоносной, но вне всякого сомнения — долгой, — сказал Кириченко очень серьезно. — Нам придется напрячь все силы, чтобы сокрушить романо-германский мир, считающий себя мерилом культуры и прогресса, возымевший претензию на то, что он есть концептуальное целое, высшая категория, вершина земной цивилизации, и объявивший всех, на него непохожих, в том числе и нас — варварами.
Ничего себе, выходит, что в «опричнине» держат не только тупых фанатиков, верящих в то, что враг окажется быстро сокрушен, что через полгода сапоги евразийских воинов будут топтать улицы Парижа и Лондона, Дели и Токио.
Вновь появился проводник, и на этот раз его поднос оказался заполнен от края до края — блюдце с нарезанным лимоном, тарелки, ножи, вилки, и даже графин с багровой жидкостью.
— Морс, — объяснил усач. — На здоровьице, ваши превосходительства.
— Сброшенное нами романо-германское иго, длившееся с Петра до революции шестнадцатого года, что несло лишь отчуждение, карикатуру, вырождение, неуклюжую имитацию западных социальных и религиозных институтов… — продолжал вещать Кириченко, когда проводник, получив свой рубль, с довольной ухмылкой удалился.
А это уже цитата.
Из «Наследия Чингисхана» Николая Трубецкого, если брать юбилейное, посвященное сорокапятилетию автора роскошное издание в переплете из натуральной кожи, то тридцать третья страница, первый абзац сверху…
Мало кто знает, что над текстом слегка потрудились «редакторы» из министерства мировоззрения, и что заслуженный основатель евразийства был в ярости, когда все вскрылось. Только вот слушать его никто особенно не стал, книга разошлась по библиотекам, а Штилер сказал пробившемуся к нему на прием юбиляру — «ну вы же понимаете, дорогой наставник, что это исключительно для пользы нашего народа и нашей идеи?».
«Но почему, почему у всех мозги забиты этим хламом? — подумал Олег, не вникая в трескотню собеседника. — Гарантийное государство… западный шовинизм… священная миссия Евразии… историческая парадигма… идеократия… народ как личность… наследие Чингисхана…».
Единицы понимают, что стоит за этими мантрами-заклинаниями, миллионы повторяют их бездумно… да, вот ключевое слово — бездумно, ведь использование готовых клише, подходящих на все случаи жизни освобождает от необходимости шевелить мозгами, самостоятельно приходить к каким-то выводам.
А это и трудно, и… и порой опасно.
— Давайте еще по одной! — предложил Кириченко. — За вождя и премьер-министра!
От такого тоста откажется только безумец.
Олег проглотил коньяк, взял ломтик лимона, а его спутник тем временем принялся выкладывать на стол еду. Да уж, «любезная Юлия Николаевна» и в самом деле не пожадничала — тут был и балык, и ветчина, и сыр с плесенью, если и попадавшийся в магазинах, то лишь в столице и по большим праздникам.
— Угощайся, товарищ, — предложил Кириченко, проводя рукой над этим изобилием. — Один я не справлюсь.
Олег кивнул.
Пьяным он себя не чувствовал, лишь осоловевшим и каким-то тяжелым, из тела словно ушли последние силы. «Опричник» и вовсе казался трезвым, даже не побагровел, лишь глаза его пылали и вовсе безумным светом.
— Так что в этой войне мы обязательно победим, — заявил Кириченко, нарезая балык. — Эгрегоры европейских стран ослаблены, наш же, вдохновленный мощью новой идеи, растет и наливается силой.
— Что, простите? — спросил Олег. — Прости… не привык еще.
— Ничего, не беспокойся, оно того не стоит. Вот что такое, по-твоему, государство? — «опричник» прищурился, и стало ясно, что он все-таки пьян, хотя проявляется это только в излишней болтливости. — Это трансцедентальная сущность, нематериальный, духовный организм, настолько многомерный, что мы не в силах его воспринимать, и называется он «эгрегором». Каждый из нас связан с этим эгрегором, поскольку искренне, от глубины души считает себя его частью, и до тех пор, пока считает, вынужден будет повиноваться эгрегору, ведь тот управляет нами с помощью незримых нитей, которые мы называем патриотизмом, долгом перед страной…
— Э… ну, — Олег почувствовал, что голова у него слегка пошла кругом, и чтобы «заземлиться», взял бутерброд с сыром.
— Понимаю, что звучит это странно и осознается не сразу, не в первый же момент, — Кириченко вдохновенно размахивал руками. — Но ведь мир невидимый существует, это факт! Взять хотя бы то дело, расследовать которое мы с тобой призваны — ведь очевидно, что наш противник, розенкрейцеры, оккультный орден, следующий чуждой евразийскому духу европейской эзотерической традиции, обладает могучими духовными силами, подготовленными магами, способными отводить глаза и творить более сложные вещи…
Нет, к числу слабоумных убийц из кодлы Хана этот тысячник не принадлежал, но и к обладателям стандартного ума он никак не мог быть причислен, он находился где-то по другую сторону здравого рассудка, там, где верят в заклинания и амулеты, духов и шабаши ведьм.
Или, может быть, просто выпил лишнего?
Хотя нет, не особенно похоже.
И есть вероятность, что сочетание «Борис Кириченко» встречается в каких-либо документах из архива «Наследия»… ну, или этот тип ничего не боится, считает свое положение достаточно прочным, чтобы вести такие разговоры, или, может быть, «опричнику» в лице Олега нужен союзник в стенах специального сектора, некто способный втихую уничтожить спрятанный там компромат, недоступный, если использовать обычные жандармские методы?
Отсюда и французский коньяк, и душевный разговор, за которым прячется трезвый расчет.
— Ну ты же читал материалы, видел все? — продолжал убеждать собеседника Кириченко. — Никто ничего не заметил, никто ничего не знает, а террористы меж тем проникли внутрь тщательно охраняемых помещений, сумели разместить бомбы и скрыться. И выбор объектов! Бессмысленный с точки зрения обычного человека! Давай еще по одной, и поедим чуток.
Они воплотили этот нехитрый план в жизнь, и «опричник» принялся рассказывать о неких «особенных точках пространства», занятых как раз теми зданиями, что стали объектами атаки. Олег, откровенно говоря, совершенно запутался и даже потерял нить разговора, но его спутник этого не заметил.
— Да, ты, наверное, хочешь курить, так кури, не стесняйся, — неожиданно предложил Кириченко.
— Нет, спасибо…
Много лет Олег курил, не особенно много, но более-менее регулярно — где-то по пачке в неделю. Сигареты уходили в тех ситуациях, когда приходилось успокаивать разошедшиеся нервы или сосредоточиться как следует.
Но после того, как оказался в «Родине», завязал с этим делом, и вовсе не по настоянию врачей. Просто расхотелось, привычка ушла, словно ее и не было никогда, и совершенно не тянуло ощутить вкус табачного дыма.
— Как знаешь, — «опричник» мгновение смотрел на собеседника прозрачными, точно вода глазами, — …и это показывает, что розенкрейцеры пытаются сражаться с нами на самом опасном уровне, на символическом!
— На символическом? — переспросил Олег, изображая интерес к разговору.
— Конечно, ведь новая реальность, реальность нового государства и даже мира создается прежде всего на уровне слов. Тебе ли не знать, что правильно оформленные идеи — куда более эффективное орудие управления, чем грубая сила, главное — разместить их в нужном порядке, окружить человека со всех сторон, чтобы он не имел возможности вырваться, даже не хотел вырваться!
Кириченко говорил интересные вещи, мало похожие на ортодоксальную доктрину НД, да и с общими идеологическими установками партии если и сочетавшиеся, то не самым прямым образом.
— Как сказал один запрещенный в империи философ — «бытие определяет сознание». Совершенно верно, а что такое бытие для простого гражданина? Это пространство и время. Поэтому если ты хочешь изменить сознание, трансформируй пространство и время, если не реально, а это невозможно и оно того не стоит, то хотя бы символически. Думаешь, что просто так были произведены все эти переименования, из тщеславия наших руководителей и пустой бравады?
Эпидемия смены имен поразила страну зимой тридцатого — тридцать первого годов. Винница, родина вождя, стала Огневском, новые обозначения получили тысячи объектов — площади Чингисхана… улицы Евразии… проспекты Единения… переулки, станции и поселки, каналы и железные дороги, названные в честь лидеров ПНР или древних степных правителей, создателей кочевых империй…
Но Олег никогда не думал, что это может иметь какой-то практический смысл.
— Кто еще десять лет назад знал, что такое копчур? — продолжал витийствовать Кириченко. — Разве что специалисты-историки. А сейчас все его платят и даже не задумываются, почему. Пайцзы, нойоны, тумены, Яса… многодетные матери теперь получают нагрудный знак Оэлун и гордятся им, хотя раньше никогда не вспоминали, как звали матушку Чингисхана… произошла настоящая лингвистическая революция, тихая, почти незаметная. Новые земли, вошедшие в состав империи, тоже меняют свои имена, иногда не очень сильно, порой радикально… нет теперь больше Ирана, и Стамбул скоро уступит место Царьграду, слово «Украина» вообще запрещено употреблять, и многие тысячи названий были трансформированы, чтобы звучать якобы более по-евразийски, а на самом деле просто иначе… Стать элементами новой реальности, а не старой!
Олегу стало холодно — неужели и вправду все происходит так, как описывает «опричник», что существует некий глобальный замысел, опирающийся на приемы и методы, непостижимые для простых смертных?
Но кто за ним стоит?
Лидеры партии?
Из памяти всплыл образ Огневского, стоящего на трибуне, яростно машущего руками… Стройная фигура Хаджиева в черной форме, бесстрастное восточное лицо… Штилер, сутулый, большеголовый, с обычной ухмылкой… туша Козакова, военного летчика времен первой германской, ныне председателя высшего партийного суда… громадный Померанцев, министр внутренних дел…
Нет, слишком разношерстная компания.
— А уж про то, что эти годы в империи сформировался фактически новый язык, ты сам мне можешь рассказать… — Кириченко потянулся к бутылке, и аккуратно разлил остатки коньяка по бокалам. — Давай-ка, за успех нашего благородного дела… эх, хорошо… теперь у нас везде и во всем битва… за урожай, за выполнение производственного плана, даже за евразийскую культуру. Народ приучают к тому, что постоянно нужно сражаться, что вокруг неприятель. Многие слова поменяли свое значение, «безжалостный», например, — это теперь позитивная характеристика, хотя еще недавно было иначе, все достижения у нас либо «беспрецедентные», либо «неповторимые», либо «уникальные», и никак иначе…
Олег выпил, но коньяк не помог согреться, и даже словно оказался лишен вкуса.
Тут «опричник» был на двести процентов прав — статьи писались именно так, с использованием стандартных оборотов и речевых конструкций, образов и терминов, да и не только статьи, сценарии для фильмов, пьесы и книги, тексты новостей, передаваемых по радио. Невероятно интенсивная языковая агрессия, штормовая волна, бьющая по мозгам человека, и при этом — почти незаметная для него
— Но мало пространства, есть возможность влиять и на то время, в котором мы существуем! — тут Кириченко заулыбался, эта возможность, судя по всему, радовала его сильнее всего. — Революционный календарь вроде того, что был когда-то во Франции, мы еще не ввели, но это дело ближайшего будущего… но уже и сейчас мы отмечаем новые праздники, о каких не знали наши предки. День Воссоединения, День Нации, День Поминовения… зато старые праздники понемногу удаляют из нашей реальности…
Ну да, «опричникам» просто запрещено посещать церковь в Пасху и Рождество, а рядовым членам партии — «не рекомендовано» распоряжением самого Огневского, нарушение которого влечет серьезные неприятности.
— Некоторые и вовсе исчезли, одни в шестнадцатом году, как Тезоименитство Его Императорского Величества, другие позже, совсем недавно, как например, Преображение Господне и другие церковные… Новый отсчет времени, уже не от Рождества Христова, а от появления у власти вождя и премьер-министра… И опять же о пространстве — перестройка городов, новая столица, разрушение древних памятников и появление новых, все это не просто так…
Олег вновь отвлекся, мысли уплыли куда-то в сторону.
Странно, он совершенно не хотел спать, усталость куда-то растворилась, оставив лишь онемение в конечностях и холодную пустоту внутри. Поезд мчался через ночь, дождь и не думал слабеть, за окном мелькали огни деревень и поселков, время от времени, когда путь шел через леса или поля, они исчезали, и тогда казалось, что состав, слегка покачиваясь, летит через сырую тьму, которой нет ни конца ни края.
Кириченко прервал болтовню, чтобы вызвать проводника и попросить еще чая, покрепче. Бывший преображенец притащил стаканы с густой и черной, словно деготь, жидкостью, забрал грязные тарелки.
«Опричник» начал рассказывать о том, как он учился в Италии, о знаменитом криминалисте Ламброзо, у которого ходил в студентах, но это оказалось уже далеко не так интересно. Олег допил чай, съел еще пару бутербродов, а затем как-то внезапно стало ясно, что паровоз замедляет ход.
— Неужели приехали? — Кириченко глянул на наручные часы. — Да, смотри-ка, быстро.
Да, по сторонам от железной дороги уже пригороды Нижнего, осталось спуститься к самому берегу, проехать немного вдоль Оки, и они окажутся на месте, на Казанском вокзале.
— Хм, тут не так далеко, — сказал Олег. — Пойду я к себе, приведу себя в порядок.
— Конечно- конечно, — «опричник» взмахнул рукой с длинными, тонкими пальцами, сверкнул фиолетовый камушек в обручальном кольце. — Приятно было побеседовать.
О деле пока ничего не сказал… но ничего, будут еще возможности.
Вернувшись к себе в купе, Олег умылся, после чего оперся на раковину и посмотрел в зеркало. Да, синие мешки из-под глаз стараниями врачей исчезли, но вид все равно изнуренный, в глазах тоска, в русых волосах заметны седые нити, залысины никак не добавляют очарования, и только родинка на правой скуле темнеет точно так же, как и девять, и двадцать, и даже тридцать лет назад.
Поезд скрежетнул, качнулся, принялся замедлять ход.
Самое время, чтобы надеть плащ, забрать багаж… да, палку не забыть… и можно выходить.
— Ваше превосходительство, прибываем! — объявил проводник, заглянув в купе.
— Хорошо, спасибо, — отозвался Олег, и не удержался — посмотрел в окно.
Родной город прятался во мгле раннего утра, все, что он сумел увидеть — это силуэты зданий, и за ними серая гладь Оки, и где-то там, за ней, очертания дальнего берега, и все это в сером рубище дождя.
Вновь скрежет, стук, и вагон замер.
Олег выбрался в коридор, пропустил важного пузатого господина с саквояжем и тростью, и пошел за ним. Следом зашагал Кириченко, облаченный уже не в халат, а в фуражку Народной дружины и черный плащ.
Из дверного проема пахнуло сырым холодом, так что Одинцов невольно поежился.
— Я помогу, ваше превосходительство, — сказал снизу проводник, и даже залез на ступеньку, чтобы забрать чемодан.
Олег спустился на платформу, и в тот момент, когда встал на обе ноги, левую пронзила острая боль. Колено подогнулось, он невольно наклонился, и в этот самый миг прозвучал резкий хлопок, а затем лязг.
— Черт тебя дери! — рявкнул проводник, и голос у него оказался совсем не таким, как пятью минутами ранее.
Сейчас в нем прозвучали испуг и удивление.
Олег захотел распрямиться и оглядеться, понять, что это за звуки такие и что вообще происходит. Но кто-то грубо схватил его и швырнул вниз, на холодный и сырой камень платформы, да еще и навалился сверху так, что хрустнули ребра.
Хлопнуло еще раз, свистнуло над самой головой… пуля?.. но откуда?..
Олега обдало кипятком запоздалого страха, он вывернул голову, чтобы увидеть, как Кириченко, припав на одно колено, стреляет из револьвера куда-то в сторону, что фуражка слетела у «опричника» с головы, а по щеке течет кровь.
Кто-то взвизгнул, донесся полицейский свисток, затем дробный топот.
— Стой, гад! — рявкнул тысячник, и вскочил на ноги. — Не уйдешь!
Он выстрелил еще раз, и побежал по перрону.
— Не помял я вас, ваше превосходительство? — спросил прижавший Олега к земле человек, оказавшийся все тем же бравым проводником. — Вот ирод проклятущий! Откуда только взялся?
— Вроде бы не помял… ох ты…
Пока Олег поднимался, прозвучали еще два выстрела, а затем — торжествующий крик.
— Готов, похоже, — резюмировал проводник. — Вы как?
— В порядке.
Удивительное дело, но спина не болела, и даже нога вроде бы гнулась неплохо.
— Похоже, что уложили его… — усач вытянул шею, и даже поднялся на цыпочки, чтобы лучше видеть то, что происходит у дальнего конца платформы. — То ли друг ваш, то ли жандармы.
Олег хотел сказать «не друг он мне», но промолчал.
В голове словно пойманный мотылек бился, трепыхал колючими крыльями вопрос, озвученный проводником — откуда взялся человек, решивший прикончить на Казанском вокзале статского советника Одинцова? откуда вообще кто-то мог знать, кто именно едет в этом вагоне? или покушавшийся палил наугад, не рациональный убийца, а свихнувшийся безумец, неведомо где добывший оружие?
Да, но почему он тогда пропустил важного толстяка с саквояжем?
— Ты его не разглядел? — спросил Олег.
— Откуда? — проводник пожал плечами. — В кепке вроде, тощий такой.
— Пойду, посмотрю, что там. За багажом пригляди, — и Олег заковылял к дальнему концу платформы, туда, где вокруг лежащего человека потихоньку начинал собираться народ.
Дождь продолжал лить, капли лупили по шляпе, под ногами хлюпало.
— Да я случайно… навскидку стрелял… никак вот и не думал, что попаду… — рассказывал, оживленно жестикулируя, совсем молодой парень в форме железнодорожной жандармерии. — Услышал выстрелы-то, и побежал, вернее мы с напарником, Евсиковым… изнутри вокзала, только не поняли, где палят-то… он поэтому выскочил через главный вход, а я сюда, к путям рванул! Увидел бегущего, и вот!
Похоже, это был «герой», сразивший убийцу.
Помимо него, тут было двое носильщиков с бородами, фартуками и номерными бляхами, несколько обладателей железнодорожных мундиров, и кучка зевак разного возраста и пола, похоже, из пассажиров того же поезда. Женщины вытягивали шеи, оживленно переговаривались, мужчины опасливо поглядывали в сторону Кириченко, стоявшего на коленях рядом с трупом.
С этого края платформы была хорошо видна пустынная привокзальная площадь, громада увенчанного башней элеватора за ней, и уходящий вправо и верх, к прохудившемуся небу откос, знаменитые нижегородские «горы», описанные еще Мельниковым-Печерским.
— Вот он, полюбуйся, — сказал «опричник», когда Олег протолкался через толпу. — Интересно, кто таков?
— А ты не узнал?
Кириченко поднял голову, поправил фуражку:
— Откуда?
— Его фотография была в том комплекте документов, которые нам показывали позавчера, — Олегу стало очень-очень холодно, на него навалился ужас такой силы, что испытанный в момент нападения страх показался теперь легкой тревогой.
На платформе, зажав в руке пистолет и подставив дождю белое лицо, лежал Быстров Михаил Николаевич, девяносто девятого года рождения, наборщик типографии казенной палаты. Глаза его были широко открыты, струи воды стекали по щекам и губам, создавая впечатление, что мертвец рыдает.
— Прапорщик, хватит болтать! — распорядился Кириченко, поднимаясь с колен. — Посторонних убрать!
«Герой» заткнулся и принялся наводить порядок, а тысячник заговорил намного тише:
— Тот самый тип, что причастен к взрыву в Москве? То-то он мне показался знакомым.
Олег ничего не сказал — его память не могла допустить ошибки, она сохранила все до малейшей детали, и изгиб подбородка, и слегка оттопыренные уши, и старый шрам чуть повыше правой брови.
— Почему у убитого рана во лбу? — спросил он. — Он же убегал?
Кириченко пожал плечами:
— Оглянулся, наверное, в момент выстрела, вот и словил пулю не в затылок. Теперь-то ты мне веришь, что среди наших врагов и вправду есть маги? Откуда еще розенкрейцеры могли узнать, что опасные для них люди приезжают этим поездом и в этом вагоне?
Нет, это невозможно! Такого не может быть!
Олегу очень хотелось выкрикнуть эти две фразы, но он сдержался, только поправил шляпу и спросил:
— Сигарет ни у кого не будет?
— У меня есть, — отозвался «герой»-жандарм, вытаскивая из кармана пачку дешевого «Нукера».
Щелкнула зажигалка, Олег втянул в себя вонючий, едкий дым, и страх на мгновение отступил. Вернулся почти тут же, но оказался уже не парализующим, как раньше, освобожденные колесики в черепе закрутились с бешеной скоростью.
Нет, никаких чародеев не существует, просто у розенкрейцеров есть свой человек в ОКЖ…
Вот только он должен обладать доступом к очень специфической информации — о том, кто командирован в Нижний, как выглядит, на каком поезде едут эти люди и в каком вагоне… кто-то из высокопоставленных «опричников», бывших на совещании у Голубова, или обычный чиновник-исполнитель, имевший отношение к оформлению билетов?
Скорее, первое, но в предательство одного из дружинников верится с трудом… ради чего?
Разве что сам Кириченко, приверженный странным идеям, и наверняка в прошлом состоявший в каком-либо тайном обществе мистической направленности… или состоящий до сих пор?
Но нет, он же стрелял в Быстрова!
Но ведь не попал! Может, жал на спусковой крючок для отвода глаз?
Олег глянул в сторону спутника, беседующего о чем-то с железнодорожными жандармами, и понял, что не сможет доверять этому человеку, несмотря на ночные посиделки, выпитый коньяк и долгий откровенный разговор.
И в том случае, если Кириченко истово служит НД.
И в том, если он тайно работает на орден розенкрейцеров.
— Ну что, я договорился с этими парнями, сказал, где мы поселимся, — сказал тысячник, подходя к Олегу. — Следователь нас найдет, а торчать тут нет смысла, оно того не стоит, так что забираем багаж и едем в гостиницу.
— Едем, — согласился Одинцов, и выкинул бычок.
Тот упал в лужу, зашипел и потух.

Прекрасным майским днем… 4

13 мая 1928 г. 
Петроград — Москва 
Олег закончил собирать вещи ровно в семь вечера.
— Ну, вот и все, — сказал он, защелкнув чемодан, и тут начали бить висевшие на стене часы. — Пора выходить, а то опоздаю.
— Когда ты вернешься? — спросила Анна.
— Хм, выборы через две недели, двадцать седьмого, через пару дней нас всех отпустят…
— Долго, — она подошла вплотную, на мгновение прижалась, поцеловала его в щеку. — Аккуратнее там, а то знаю я ваши дела…
Глаза влажные, но Анна если и позволит себе заплакать, то лишь потом, когда никто не увидит. Она понимает, ради чего муж едет в Москву, ради чего он работает по семь дней в неделю, уходя рано утром и возвращаясь почти ночью… знает, и терпит, хотя все это ей не нравится, она предпочла бы, выбери супруг обычную службу, попроще.
Но ничего, осталось сделать последний шаг, напрячься, и тогда они заживут иначе, вся страна заживет!
— Я постараюсь, — Олег поцеловал ее в ответ. — Так, Кирилл, где ты там?
Сын был тут же, спокойно ждал, когда дойдет очередь до него… тринадцать лет, гимназист, отличник, за последнее время вытянулся, скоро отца перегонит, волосы русые, его, а глаза светлые, как у Анны.
— За матерью приглядывай, — велел Олег, — чтобы в доме все было в порядке. Ясно?
Кирилл рассудительно кивнул — прямо не пацан, а взрослый мужчина, скоро и вправду можно будет на него положиться. Ну а пока еще не зазорно взлохматить его шевелюру, и даже обнять — ничего, каких-то две недели с небольшим довеском, и они увидятся вновь.
Кое-чего Олег жене и сыну не говорил, поскольку не хотел волновать их раньше времени — вчера в управление позвонил сам Штилер, и с обычными своими шуточками сообщил, что если все будет нормально, то скоро товарищу Одинцову придется покинуть столицу, перебраться в Москву, чтобы работать в центральном аппарате партии, а если точнее, то во вновь создаваемом секторе общей пропаганды…
Само собой, ему поднимут жалованье, дадут жилье, выплатят не самые маленькие подъемные.
Но чтобы это стало явью, надо показать себя на предстоящих выборах.
Олег прихватил чемодан, повесил на руку плащ и вышел из квартиры.
На лестнице столкнулся с соседкой, женой надворного советника Воронкова, что служит в губернской управе. Кивнул ей, но в ответ получил лишь сердитый взгляд и брезгливо пожатые губы — как же, ведь он один из смутьянов, наглых выскочек, что связаны с мерзкой «политикой»!
Олег с семьей поселился здесь чуть меньше двух лет назад, и с того самого дня соседка не упускала повода показать, что новые жильцы испортили репутацию их дома, где раньше обитали только почтенные негоцианты и чиновники. Анна порой злилась, его же это забавляло — пусть бесятся, пусть сквернословят и воротят нос, недолго им осталось чувствовать себя хозяевами страны.
Придет новая, евразийская власть, и вот тогда!..
Из парадного выбрался во двор, и через арку, где всегда пахло сыростью, вышел к набережной. Извозчик подъехал минут через пять, пожилой, благообразный, с окладистой бородой, достойной иудейского пророка.
— Куда надо, барин? — спросил он, натягивая вожжи. — Тпру, залетная!
— На Николаевский вокзал, — сказал Олег, ничуть не удивляясь странному обращению.
Этот извозчик, судя по бороде, колесил по Петрограду, когда тот еще назывался Санкт-Петербургом.
— Так садись, барин, довезу. Десятка с тебя будет.
Цена была высокой, но спорить Олег не стал — сейчас все, начиная с того же овса, дорожает с каждым днем, не так, конечно, как десять лет назад, в первые годы республики, но все равно ощутимо.
— Поехали, — сказал он, закидывая чемодан в грузовое отделение пролетки.
— Но, залетная! Покатили! — извозчик тряхнул вожжами, и рыжая коняга принялась меланхолично перебирать ногами. — Вот, барин, думаете, что я жадный, наверное, а я не жадный, просто у меня семья большая, две дочери, и мужа-то старшей уволили вчера… на заводе он трудился, у Барановского, старшим мастером был, получал хорошо, а теперь все, за дверь его… Никому не нужен, говорят… Ох, беда… И мужа младшей, того гляди, взашей попрут, он в торговой конторе сидит приказчиком, возят они из Франции всякую дребедень, а кому она нужна? Теперь-то?
Они вывернули на Невский проспект, миновали здание Городской думы.
Сейчас около нее было пусто, но в будние дни постоянно случалась какая-то демонстрация — порой под красными флагами, иногда под монархическими знаменами, время от времени под черным с золотым и белым стягом ПНР; но чаще всего просто собирались недовольные, оставшиеся без места и без денег, сбивались в толпу, и та злобно гудела, разглядывая входивших и выходивших из здания гласных; полиция разгоняла стихийные сборища, но те возникали вновь.
Извозчик, то и дело восклицавший «Ох, беда!» продолжал рассказывать о своей тяжелой жизни, и его мало смущало то, что пассажир может не слушать. Пролетка катила мимо роскошных магазинов, еще год назад забитых покупателями, а сейчас пустынных, словно карманы пьяницы.
Кое-где в витринах не было ничего, кроме голых и страшных манекенов, на дверях висели таблички «Закрыто».
Все началось с «черного вторника» на Нью-Йоркской фондовой бирже, что случился в январе двадцать седьмого, когда разом обрушился курс акций почти всех американских трестов. Поначалу мало кто понял, что именно произошло, и уж точно никто не сообразил, что это как-то отразится на России.
Отразилось уже через месяц, да так, что мало не показалось…
Акционерные общества, созданные на деньги США, начали лопаться по всему миру, и хлопки их крушения сложились в погребальную мелодию для тысяч и тысяч самых разных контор.
Подъехали к Фонтанке, когда впереди, с набережной на проспект выбрался грузовик с установленным на кабине громкоговорителем, принадлежащий, судя по наклеенным на борта плакатам, конституционным демократам.
— Нашей страной должен управлять новый человек! — завопил он. — Молодой и полный сил! Давно пора сдать в архив деятелей, проявивших себя еще во времена империи!
«Ошибка, — подумал Олег, морщась. — Авторитет Алексеева по-прежнему неколебим. Спихнуть его такими вот призывами не удастся, а кроме того, разве ваш Милюков сильно моложе нынешнего президента?».
Хотя кадеты никогда не отличались гибкостью.
Они надеялись на победу своего кандидата даже сейчас, когда могучий, пронесшийся по всему земному шару кризис изменил политическую обстановку в республике… наиболее мощной силой в последнее время стали левые, эсеры и эсдеки, обнаглевшие, умножившие свои ряды; в страхе перед красным напором правые забыли свои дрязги и сплотились вокруг Алексеева; его же в призрачной надежде отстоять стабильность поддержали прагматики из центра вроде промышленной партии и национал-патриотов Гучкова.
Да, есть еще мы, Партия народов России, сами по себе.
И все прочие — статисты на огромной сцене, которой стала целая страна.
Грузовик проехал мимо, громкоговоритель, начавший вещать об экономических реформах, затих позади.
— Вот мы и прибыли, барин, — извозчик сдал к обочине и натянул поводья. — Тпру!
Да, вот он, Николаевский вокзал, недавно отремонтированный, но выглядящий почему-то на редкость затрапезно.
— Вот, держи, — сказал Олег, доставая из кармана бумажку с портретом Петра Первого — десятку Российской демократической республики, прозванную в народе «котовьей мордой». — Удачи тебе и твоим зятьям.
Извозчик осклабился:
— Благодарствуем.
Так, прихватить чемодан и не забыть плащ — сейчас тепло, особенно для мая, солнце светит вовсю, но весна есть весна, и даже в Москве, расположенной куда южнее, могут ударить холода.
Олег прошел к тротуару, лавируя между пролетками, обогнул здание вокзала, и окунулся в густую толпу. На него едва не налетела бабка с огромной корзиной, выругалась свирепо, в ухо заорал продавец жареных пирожков, запах жирного теста и требухи пощекотал ноздри, заканючил, протягивая руку, нищий.
Много их развелось в последнее время, попрошаек, и не стариков и калек, а здоровых мужиков.
— Куда! — Олег ухватил за ухо мальчишку, нацелившегося рукой в карман Одинцова.
— Ай! — неубедительно воскликнул тот, вывернулся заученным движением, чтобы мигом исчезнуть в толчее.
На самом проходе к поездам, наполовину загораживая его, расположилась группа молодых мужиков, только приехавших из деревни — растерянные, испуганные глаза, сваленные в кучу вещевые мешки, потрепанные пиджаки, засаленные картузы и кепки, сапоги гармошками, а кое на ком даже настоящие лапти.
Наверняка прибыли в столицу в поисках работы, и ведь им невдомек, что ее просто нет, что улицы и площади заполнены толпами бездельников, слоняющихся туда-сюда в безнадежных попытках найти хоть что-то, заработать рубль-другой, чтобы накормить и себя, и жен, и детей…
Очереди на биржу труда стояли днем и ночью, и голодные обмороки были там не редкостью. Газеты почти в каждом выпуске сообщали о самоубийствах — повесился промышленник такой-то, застрелился предприниматель такой-то, известный тем-то и тем-то, но ныне разорившийся полностью.
Так что придется этим помыкаться, прежде чем они найдут себе применение.
Если найдут вообще…
У табачного киоска, где была назначена встреча, уже переминались с ноги на ногу двое, высокий молодой человек в модной шляпе, и могучий бородач со шрамами на широком лице. Первого Олег не знал, второй был Савва Богданов, возглавлявший управление пропаганды в Олонецкой губернии.
Познакомились они в тот день, когда Одинцов, только выйдя из тюрьмы, оказался на совещании у Штилера.
— Здоров, — сказал Савва, протягивая ладонь, мало уступавшую размерами лезвию лопаты. — Это Антон, он из нашей петрозаводской «Евразийской молодежи», способный парень, поедет с нами, поработает…
— Лисицын, — представился молодой человек, оказавшийся голубоглазым и румяным, после чего снял шляпу.
На значок в виде серебряной чаши, украшавший лацкан пиджака Олега, он покосился уважительно — этот знак отличия для «испивших мутной воды» ввели совсем недавно, и вручал его лично Огневский.
Первого марта, и ради этого пришлось съездить на родину движения.
Но сегодня Олег двинется в путь не один, а в компании, причем в достаточно большой — приказ вождя пропаганды звучал недвусмысленно, а в голосе его во время разговора звенела злость, смешанная с изумлением.
Как же так, мы проигрываем избирательную кампанию там, где все начиналось, в Москве?!
Нет иного выхода, как собрать лучшие кадры с северо-запада, где все обстоит благополучно, и двинуть их в старую столицу, чтобы попытаться переломить ход предвыборной борьбы… впереди их ждут две недели изнурительного труда, недосыпов и нервотрепки, сорванных на митингах голосов и сбитых о клавиши печатающей машинки пальцев.
Но для начала Олегу, назначенному старшим, нужно собрать и загрузить в вагон свору из полутора дюжин пропагандистов.
— Так, сколько у нас осталось времени? — спросил он, глядя вверх, на стену вокзала, где виднелись стрелки часов. — Еще двадцать минут? Проклятье, что-то опаздывают товарищи!
— Ничего, никуда не денутся, — буркнул Савва.
И, как это частенько бывало, оказался прав.
Не прошло и пяти минут, как вокруг Олега собрались все, начиная от двоих людей из его собственного управления и заканчивая пропагандистами из далекого Архангельска, прибывшими в Петроград еще вчера утром.
— Ну что, пошли, — скомандовал он, и они гурьбой, точно школьники, двинулись к поезду.
Тот уже вытянулся исполинской гусеницей вдоль перрона — сипел и пыхтел чернобокий паровоз, летели клубы дыма от его трубы, у вагонов первого и второго класса толпился народ.
— Так, вот этот наш, — объявил Олег, останавливаясь.
— Сколько ж вас будет, братцы? — осведомился проводник, солидный, усатый, забирая билеты, сложенные в солидную пачку. — Итак, давай-ка выходи по одному, на первый-второй рассчитайся, будем вас определять…
Четыре полных купе и две койки в еще одном — почти половина вагона.
У Олега в соседях оказались двое своих, Роман из сектора прессы и молчаливый долговязый Эрик, латыш, незаменимый трудяга, тащивший на себе всю бумажную работу управления, плюс к ним присоединился низкорослый улыбчивый новгородец, представившийся Аркашей.
Едва успели распихать по местам багаж, как снаружи донесся свисток, и поезд вздрогнул.
— Поехали, — сказал Роман, всего две недели назад женившийся, и поэтому командировкой не очень довольный. — Ну что, может быть, чтобы время быстрее шло, по маленькой пропустим? А, Олег Николаевич?
Дождавшись ободрительного кивка, он вытащил из чемодана бутылку водки.
— А у меня закуска есть, — заявил Эрик, несмотря на много лет в Петрограде так и не избавившийся от прибалтийского акцента. — Сало, шпроты, хлеб и булка, даже яйца вареные…
— Закуска градус крадет! — объявил Аркаша, водружая на стол громадную, литра на три бутыль мутной жидкости.
— Это что? — подозрительно спросил Олег.
— Самогон. По дедову рецепту, — в голосе новгородца звучала гордость. — Закачаешься!
— Ну вот, не успели отъехать, а они уже пьют, — вмешался в разговор заглянувший в купе проводник. — Я вам постели принес, господа, или вы сидя до самой Москвы так и отправитесь?
Пришлось лезть за деньгами, забирать и закидывать на верхнюю полку одеяла, полотенца и пододеяльники.
— Ну чего, по первой? — спросил запасливый Аркаша, оказавшийся обладателем маленьких граненых стопочек.
— Это как, без нас? — возмутился заглянувший в дверь Савва. — Непорядок, братцы!
Вслед за ним в купе втиснулся Лисицын, стало тесно, но зато и весело, как-то очень душевно. На столе появилось сало, хлеб, вяловатые прошлогодние луковицы, раздербаненная головка чеснока.
— Вот теперь по первой! — сказал Олег, поднимая емкость с «дедовым рецептом».
Самогон оказался обжигающим, но внутрь проник на удивление мягко, и жжение через миг прошло, так что он даже не стал закусывать.
— Хех, ничего себе, — протянул Савва. — Знатно.
— Еще бы! — воскликнул Аркаша, гордый, точно одолевший соперника петух.
— А вот братцы, что вы думаете о нашем нынешнем премьере? — вмешался Роман, и в трезвом и в подвыпившем состоянии любивший рассуждать на серьезные политические темы. — Целый генерал от кавалерии!
Аркаша усмехнулся:
— Теперь все министры будут генералами, получится у нас целое правительство в погонах!
— Финн, — буркнул Эрик так, словно это все объясняло.
Балашев, занявший место Коковцова весной двадцать шестого, долго на нем не просидел. Затем были Мельгунов, Челноков, князь Волконский, бывший министр внутренних дел, и вот первого мая президент подписал указ о назначении на второе место в государстве Карла Густава Маннергейма.
— Чего же он тогда в свою Финляндию не свалил еще в шестнадцатом? — поинтересовался Лисицын, почему-то не справившийся со своей дозой самогона, выпивший из рюмки лишь половину.
— Хм, это как раз просто, — сказал Олег. — Зачем немцам такая заметная, яркая фигура? Посадили на трон княжества Фридриха-Карла Гессенского, обозвали его князем Вяйне, а кто правит на самом деле? Советник, представляющий кайзера Вильгельма, чтобы ему сдохнуть, а значит и сам кайзер… Для чего им нужен Маннергейм, очень популярный среди своих, патриот, да еще и воевавший против них генерал?
— Посмотрим, какой из него будет премьер, — пробурчал Савва. — Давай, плесни еще.
На этот раз закусили «прибалтийским» салом, что оказалось на редкость нежным, и тут же налили по третьей. Лисицын куда-то исчез, его место занял один из архангельцев, длинный, как пожарная каланча, а второй встал в дверях.
— Ладно Финляндия, но вот «независимая» Украина — это страшно обидно! — Роман горячился, размахивал руками. — Гетман Василий Первый, он же Вильгельм-Франц Габсбург-Лотарингский, правящий на австрийских штыках! Оккупация, вот что это такое, я вам скажу! Всякому ясно, что украинская культура является локальным вариантом общерусской, и ее носители должны находиться в одном государстве со своими братьями по крови и языку, великорусами и белорусами!
Ну да, ну да, вышедшая недавно статья Трубецкого «К украинской проблеме», что вызвала в партии оживленную полемику, а кое-кому напомнила, что основатель ПНР еще жив и вполне дееспособен.
— Эти все рассуждения — фигня, — махнул рукой Аркаша. — Вот как мы им показали, ха! Помните?
В сентябре прошлого года, в тот день, когда «незалежное гетманство» отмечало День Независимости, во многих городах, от Одессы до Луцка, на общественных знаниях оказались подняты черные флаги с белым трезубцем… Власти во главе с гетманом впали в бешенство, местное отделение ПНР запретили, кое-кого из активистов-исполнителей посадили, Огневского и прочих лидеров партии объявили персонами нон грата.
— Еще бы, такое забудешь, — сказал тот из архангельцев, что стоял. — Давай, наливай! Кончится если, так у нас тоже есть…
Олега в этот момент пронзило острое, как стрела счастье находиться здесь и сейчас, в этом вагоне, среди товарищей, в этом прекрасном времени, быть частью могучего, направленного в будущее победоносного движения, сметающего все на своем пути потока, несущего обновление и свободу…
Он даже задохнулся на миг, потерял нить разговора.
А когда вернулся к нему, говорил уже Савва:
— Тридцать миллионов старообрядцев, десять миллионов сектантов — все это огромная сила, да и простые якобы православные недалеко от них ушли… И все ждут, надеются, верят в то, что царство божие можно построить на земле, готовы ради него пойти на что угодно. Если мы сумеем сыграть на этой вере, обратить ее в нашу пользу, сказать «Да, это мы, те, кто строит», тогда мы победим! И посему у нас один, главный конкурент, это эсдеки, обещающие блаженство будущего, всеобщее счастье, называемое коммунизмом.
— Ну, народ-то марксизма не поймет… — сказал Роман, ожесточенно чешущий в затылке. — «Капитал» там всякий, материализм…
— А теорию гарантийного государства Алексеева он что, усвоит? — Савва наклонил голову. — Нет, ему все эти умствования ни к чему, до них есть дело единицам, победу же одержит тот, за кем пойдут массы… А они двинутся за тем, кто пообещает вольницу, сильную власть и спасение для всего народа и даже мира.
Олег хмыкнул:
— Как-то это все плохо между собой сочетается.
— Ну, пообещать — не значит выполнить, — заметил Аркаша. — Ну что, еще накатим?
Предложение вызвало шумное одобрение.
— Нет, нельзя этих гадов к власти допускать, эсдеков, они же настаивают на интернационализме, на космополитизме, а это, блин… — длинный архангелец быстро окосел. — Худшая форма романо-германского шовинизма… Ведь социализм возможен только при всеобщей европеизации, при нивелировке всех национальностей земного шара и их подчинении единообразной культуре…
«„Наследие Чингисхана“ Трубецкого» — подумал Олег.
В основополагающей работе евразийства еще много цитат такого рода: про то, что социализм может быть только всемирной вооруженной диктатурой, что его установление вовсе не означает ликвидации колоний, хотя само это слово наверняка исчезнет, будет заменено более благозвучным, что классы и сословия, конечно, перестанут существовать на бумаге, но реально никуда не денутся…
Тем не менее, архангельца слушали, и внимательно, разве что Эрик жевал шпротину.
Поезд мчался через долгие северные сумерки, вагон покачивало, в приоткрытое окно изредка влетали клубы дыма, мелькали вдали деревни, поля, перелески, крохотные речушки — та самая страна, которую им предстояло спасти, вызволить из бездны хаоса, наставить на путь истинный.
Олег не чувствовал себя пьяным, ему было хорошо и спокойно, внутри зрела надежная уверенность в том, что с этими парнями они свернут горы, для начала обеспечат Огневскому победу на выборах, затем разрушат Январскую республику и построят на ее месте новое, свободное государство!
— Эсдеки, если им удастся прийти к власти, окажутся худшими европеизаторами, чем сам Петр! — воскликнул Роман. — Ведь марксизм — ядовитое порождение романо-германской цивилизации, духовная отрава, призывающая народы мира отказаться от своего своеобразия!
На последней фразе он взмахнул рукой, да так широко, что едва не сшиб со стола бутыль с самогоном.
— Э, тихо ты! — завопил встревожившийся Аркаша. — Давай, плесну еще, чтоб не пропала!
— Здравое дело, — поддержал Савва.
Лица у всех раскраснелись, каждый говорит что-то свое, не особенно вслушиваясь в речи окружающих — обычное дело, если соберется толпа молодых интеллектуалов, а дело всерьез дойдет до алкоголя.
Олег махнул еще рюмку, закусил жирной балтийской шпротиной.
— Ну вот я и говорю… мы должны этого не допустить! Разрушение своеобразия… — тут Роман сбился с мысли, чем тут же воспользовался Савва:
— Понятно, что должны, но для нас, практиков, ключевой вопрос в данной ситуации — как?
— Чего «как»? — не понял Аркаша.
— Как не допустить, дурья твоя башка! — бородач посмотрел на новгородца снисходительно. — Как победить самим, не дать марксистам дорваться до власти! Понятно, что народ ждет чуда! Жаждет обретения новой веры вместо той, что была раньше — в батюшку-царя, в его могущество, в Русь православную… Ее отобрали, а нового ничего не дали, отсюда и вакуум, пустота в душах, тяга к необычайному, масштабному, чудесному.
Несмотря на внешность замшелого крестьянина, Савва умел говорить умно.
— Так все просто, — сказал Олег. — Пропаганда должна вращаться вокруг вождя, его образа. Фигура нового, действительно нового лидера должна быть везде, и на плакатах, и в газетах, и на митингах, и на радио… необходимо создать настоящий культ, ритуал, а не просто подачу информации. Думаете, просто так отделом пропаганды приняты «Указания по проведению выступлений»? Расписано по минутам, когда нужно выходить знаменосцы, когда — вступать музыканты, а когда — выходить оратор. Это должна быть не просто агитационная речь, этого добра хватает и у наших противников, а некое подобье церковной службы, церемония, обращающаяся не к разуму, а к эмоциям!
Все замолкли, осмысляя услышанное, и на мгновение в купе стало тихо.
— Ну надо же, знамя… — пробормотал со смешком длинный архангелец. — Смешно-то как. Огневский, если судить по его шевелюре, должен быть стягом коммунистов, а вовсе не нашим… Если бы он был брюнетом… ха-ха…
Стало ясно, что этот тип пьян и ничего не соображает — в трезвом виде ни один член ПНР не позволит себе подобных высказываний по поводу вождя, по крайней мере, в кругу товарищей по партии.
Олег выразительно посмотрел на так и стоявшего в дверном проеме архангельца номер два.
— Сейчас уведу, — пообещал тот. — Эй, Василий, пойдем, проспишься!
— Но это же смешно… ха-ха… — невнятно хихикающую «каланчу» вывели в коридор, и вскоре его голос затих вдалеке.
— Давай еще по одной, и можно подымить, — заявил Савва.
Олегу курить не хотелось, и он после очередной, непонятно какой уже стопки прогулялся до туалета. Вернувшись, обнаружил, что за окном успело стемнеть, а разговор продолжает крутиться вокруг предстоящих выборов.
— Мы создаем образ силы, энергии, решительности и молодости, — говорил Аркаша. — Только вот эсдеки делают то же самое, отличие лишь в том, что они упирают на коллективное управление в будущем, мы же — на образ вождя. Народ наш не против «общака» на собственном уровне, а вот наверху хотел бы видеть сильную фигуру. Кто еще может стать такой? Алексеев? Маннергейм? Это все старье, фигуры из архива, как и Милюковы, Черновы и прочие Гучковы!
— Девизы, уличные шествия, марши… — вторил ему Савва. — Все это создает нужный образ! Только почему так плохо идет дело в Москве, непонятно?
Олегу почувствовал гордость — эти люди, бойцы пропагандистского фронта, даже выпив, не переставали думать о долге, не заводили разговоров о женщинах, не рассказывали скабрезных анекдотов и сальных историй.
Нет, они просто не имеют права не победить!
— Кто же его знает-то? — встрепенулся начавший клевать носом Роман.
— Архетип батюшки-царя по-прежнему является доминирующим в народном сознании… — продолжал бубнить Аркаша, непонятно к кому обращаясь.
— Тысячи листовок, чтобы они попались на глаза каждому из жителей древней столицы, — не позволял себе заткнуться и Савва. — Если надо, мы будем обходить дома и раздавать их! Установим динамики на всех площадях, будем митинговать круглосуточно! Но это все форма! Насчет содержания — необходимо нарисовать апокалиптическую картину того, что случится с Россией, если мы проиграем… Неминуемая победа левых, или прямая, на выборах, или восстание потом, если останется Алексеев, герой войны, хороший президент, но уже старый, которому не под силу удержать ситуацию.
— Так и вижу плакат «Мы или гибель!» — сказал Олег, и оба оратора на миг замолчали.
— Чего затихли? — в дверь заглянул архангелец, укладывавший спать пьяного приятеля. — Угомонил я голубя нашего Василия, вы уж извините, что он тут бредил… с кем не бывает.
— А то, — Савва примирительно кивнул. — Садись, у нас еще выпить имеется.
Самогон закончился, перешли на водку, принесенную Романом, хотя ее хозяин уже благополучно спал.
— Либо старые силы предательства и коррупции, — вновь заговорил Савва, — либо национальное возрождение к славному будущему, олицетворяемое нашей партией и ее вождем. Речи можно записывать на граммофонные пластинки и рассылать самым видным оппонентам, сбрасывать листовки с самолетов…
— И еще использовать дружинников, — вставил Эрик, так долго молчавший, что про него почти забыли.
Олег хмыкнул:
— Они и так трудятся, не покладая кулаков.
Вспомнился Голубов, не так давно ставший темником и возглавивший НД всего севера европейской России — несколько губерний, десятки городов, многие тысячи вооруженных людей оказались под его началом.
Ну да, сейчас у бывшего подъесаула тоже горячие деньки — надо не допускать беспорядка на своих митингах, да еще и наведываться на чужие, не давать эсдекам, кадетам и монархистам спокойно агитировать, оборонять те здания, где размещается ПНР и ее подразделения, и пытаться громить вражеские «штабы».
— На митингах не только охрана, но и просто присутствие. В форме, дисциплина, строй, — пояснил латыш.
— Думаешь, произведет впечатление? — Савва дернул себя за бороду. — Хотя можно… Показать, что только мы можем навести порядок, а во всем бардаке пусть обвиняют эсеров и марксистов!
— Это лишь второстепенный козырь! — вмешался Аркаша. — Главное — интенсивность! Никто не должен иметь шанса опомниться, остановиться на мгновение… постоянное давление, непрерывное, не ослабевающее ни на минуту… очень неплохо было бы запустить тот фильм, что снимали о вожде. Ведь он готов?
«Еще пару лет назад мы считали каждую копейку, — подумал Олег. — Экономили на всем. Теперь же мы можем делать собственное кино, Штилер даже создал особый сектор в отделе пропаганды, та же „Новая Россия“ выходит огромным тиражом, хотя у „Борьбы“, главной газеты партии, он еще больше, вся страна завалена листовками и плакатами, у партии есть свои типографии в нескольких городах».
Нет, победа близка, в этом не остается сомнений.
— Ты имеешь в виду «Лик будущего»? — спросил он. — Только закончен, насколько я знаю. Планируют развезти по кинотеатрам и показывать начиная со следующих выходных, контракты с прокатчиками уже подписаны.
— О, это здорово, — и Аркаша потянулся к бутылке. — Надо за это выпить!
Стопки наполнились и снова опустели, и тут Олег глянул на наручные часы.
Проклятье, время подходит к половине второго… а на месте, в Москве они будут в шесть двадцать пять!
— Так, товарищи! Стоп! — Одинцов немного повысил голос. — Достаточно. Спать пора. Завтра нас с вами ждет тяжелый день.
Штилер не посмотрит, что «ценные кадры» только что сошли с поезда, в подчиненных он прежде всего ценит эффективность и работоспособность, для него они все — инструменты, предназначенные для выполнения определенных задач, и если какой инструмент «ломается», его просто выкидывают.
— Еще по одно… — начал было Аркаша, но глянув на начальство, осекся, и полез на свое место.
Архангелец ушел, Романа совместными усилиями растолкали и кое-как переправили наверх. Эрик улегся, и через несколько минут ровное похрапывание возвестило, что латыш преспокойно уснул.
Олег же застелил постель, и внезапно обнаружил, что спать не хочет.
Вроде бы и выпил хорошо, и закусил нормально, и время позднее, а дремоты ни в одном глазу.
— Проклятье, — пробормотал он, думая, что придется выйти, покурить.
Ведь не дымить же в купе, где спят товарищи?
В тамбуре обнаружился Савва — в штанах и майке, с папиросой в волосатой ручище.
— А, и ты тоже… — протянул он, взмахнув рукой так, что сизый дым лег длинным кольцом. — Располагайся.
Олег глубоко затянулся, посмотрел в окошко, за которым во тьме плыли огоньки.
— Как думаешь, мы и в самом деле победим? — спросил он неожиданно для себя самого.
— А как же? — Савва бросил на собеседника острый взгляд. — Хотя если честно, то нет… Алексеев очень популярен, слишком многие верят в него, все, кто хотят сохранения старого, стабильности, надежности… мы же делим голоса тех, кто стремится к новому, к переменам, с марксистами и эсерами.
Нынешний президент, если верить слухам, приходящим из близких к нему кругов, не хотел выдвигаться на новый срок, надеялся мирно уйти от власти и последние годы жизни провести в покое. Далеко не сразу, после долгих уговоров с нескольких сторон он согласился баллотироваться вновь.
Вообще, если сказать откровенно, генерал Алексеев оказался не самым плохим правителем. Он стал больше символом единства огромной страны, чем ее реальным хозяином, но все же сумел удержать ситуацию под контролем, не допустить новой революции и неминуемого распада.
По тем же самым слухам, президент искренне интересовался только двумя вещами — армией и флотом, время от времени поговаривал, что надеется дожить до того времени, когда будет взят реванш у ненавистной Германии, у проклятого Вильгельма, и Амстердамский мир уйдет в прошлое.
Реформы, начатые при Витте военным министром Редигером, не встали после убийства первого правителя Январской республики.
В день принятия военного бюджета Алексеев, крайне не любивший появляться на публике, ездил в Земский Собор, и одним своим видом, «массой» авторитета вынуждал многих гласных ежегодно голосовать так, как ему нужно. Ради кредитов на перевооружение он, ничего не понимающий ни в финансах, ни в дипломатии встречался с французскими, британскими и даже американскими банкирами и государственными деятелями, вел с ними переговоры.
И кредиты эти давали, причем немаленькие — ведь Англия и Франция тоже мечтали отомстить за унижение шестнадцатого года, а США откровенно раздражала наглая, хамская, сопровождаемая бряцанием оружия и воплями бесноватого кайзера экспансия Германской империи на мировых рынках.
Никто особенно не афишировал, что Российская республика тайком нарушает наложенные на нее ограничения, но все более-менее вдумчивые люди об этом знали, а Олег, хоть и мало интересовался тем, что происходит в военной сфере, по долгу службы просматривал большую часть выходившей в столице прессы.
И факты говорили сами за себя — построен новый тракторный завод, спущен на воду линкор, чей тоннаж почему-то никому не известен, в Туркестане проведены масштабные учения с участием пехотных и кавалерийских частей, под Владивостоком, подальше от Европы открыта летная школа…
— А если победим, что будет? — спросил Олег. — Государство-то хоть сохранится?
— А как же, — Савва затушил окурок, прицелился и зашвырнул в стоявшее в углу ведро. — Государство — это мечта о порядке, ее из людских голов так просто не вытащишь, она была там и при монархии, есть и при демократии, будет и при идеократии, которую мы обязательно создадим. Мечта о порядке, а всякие структуры вроде Земского Собора, судов, президентского аппарата — точки ее кристаллизации… Ладно, спокойной ночи.
И зевнув, он ушлепал в вагон.
Олег докурил, двинулся следом, пробрался в купе, полное храпа и запахов самогона и шпрот. Стараясь не шуметь, улегся на свое место, и погрузился во тьму, едва голова коснулась подушки.
— Бздынь! — лязгнуло над самым ухом, что-то холодное посыпалось на лицо.
Он поднял голову, пытаясь сообразить, что происходит.
Поезд стоял, снаружи было светло, а от окна остались только куски стекла, кое-где торчавшие из рамы. Остальное в виде мелких осколков усеивало пол, столик с остатками вчерашней закуски и лицо Олега.
Счастье еще, что глаза целы и вроде бы даже нигде не оцарапался.
— Твою мать, это еще что такое? — спросил Аркаша сверху хриплым с похмелья и недосыпа голосом.
— Забастовка, — подал голос Эрик.
Ну да, точно, Олег же читал об этом вчера в «Правде» — профсоюз Московского железнодорожного узла, контролируемый эсдеками, собирался с сегодняшнего дня начать забастовку, и Троцкий со страниц своей газеты грозил «зажравшейся буржуазии и ее прихвостням» полной остановкой движения.
В купе заглянул проводник, лицо его было озабоченным.
— Вы как тут, в порядке? Никого не поранило? — спросил он. — Вот негодяи!
— Никого, — ответил Олег, осторожно поднимаясь и стряхивая с физиономии осколки. — Долго еще стоять будем?
— Скоро поедем, — и проводник исчез.
— Долой проклятую капиталистическую власть! — донеслось снаружи.
— А, вот и они, последыши Карла и Фридриха, — пробормотал Аркаша, и отдернул занавеску. — Чтобы им эта забастовка поперек задницы встала, чтобы она закончилась прямо сегодня вот…
— Хм, тут ты не прав, — сказал Олег. — Чем дольше продлится это безобразие и чем масштабнее оно будет, тем сильнее напугает всяческих зажравшихся буржуинов и прихвостней. Как думаешь, к кому они побегут за защитой? Нет, не к Алексееву и Маннергейму, они и сейчас у власти… Полагаю, что к сильному лидеру, что обещает навести в стране настоящий порядок. Левые делают за нас нашу работу, понимаешь?
Аркаша усиленно хмурился, но соображал, похоже, не очень хорошо.
Еще бы, выпили вчера изрядно, у самого Олега голова была тяжелой, как чугунное ведро.
Поезд вздрогнул, и под усилившиеся вопли снаружи двинулся с места, покатил, набирая скорость. В окне показалась группа стоявших внизу, под насыпью людей в черных тужурках железнодорожников, вьющийся над ними красный флаг.
Но прошла минута, и бастующие скрылись из виду.
«Скоро точно так же исчезнет в прошлом и все ваше движение, — подумал Олег. — Пропадет, сгинет из России без следа яд марксизма… дайте нам только власть и немного времени!».
И руки его сами сжались в кулаки.

Под хмурым небом осени. 5

1 октября 1938 г. 
Нижний Новгород 
Дверь совершенно бесшумно закрылась за спиной, и Олег окунулся в промозглый туман. Холод мгновенно проник под плащ, заставил поежиться, даже возникла мысль вернуться назад, в огромное унылое здание, украшенное вывеской «Нижегородское губернское жандармское управление».
Но нет, уж лучше замерзнуть насмерть.
Длинные мрачные коридоры, обставленные по-спартански кабинеты, рядовые «опричники», водящие туда-сюда людей со скованными руками, резкие окрики и команды, запахи сигарет, чая и крови, портреты Огневского и его соратников на стенах, изящные девушки, модно одетые, словно не замечающие того, что творится вокруг, с невероятной скоростью печатающие на пишущих машинках…
Олег по собственной воле никогда бы не появился в нижегородском ГЖУ, да и в любом другом тоже. Но по личному распоряжению Голубова им с Кириченко выделили помещение именно здесь, и деваться оказалось некуда.
Толку, правда, от их «расквартировки» в одном из кабинетов третьего этажа, да и вообще от работы было пока мало.
Первый день целиком ушел на всякую ерунду, связанную с утренним нападением — сначала их допрашивали в гостинице, затем очень вежливо попросили проехать в ГЖУ, где пришлось общаться с его начальником, генералом Ерандаковым, пожилым интриганом, что прославился в Нижнем еще при старой империи с одной стороны как умелый спец и знаток сыскного дела, а с другой — как любитель карт, шулер и содержатель тайного игорного дома.
Но об этих давних грехах его сейчас если кто и помнил, так разве что Олег, а сам Василий Андреевич Ерандаков благодаря ловкости и беспринципности сумел уцелеть в революционных бурях шестнадцатого-семнадцатого годов, когда многим офицерам ОКЖ пришлось несладко, пережил Январскую республику, вовремя вступил в ПНР и НД, и как следствие испытал карьерный взлет при новом режиме.
Под конец бессодержательной беседы генерал предложил «дорогим гостям» охрану.
Кириченко отказался, Олег тоже — несколько жандармов, постоянно толкущихся рядом, будут скорее мешать, чем помогать, а полной безопасности в случае нового нападения они все равно не обеспечат.
Вчера провели день здесь, в конторе, разбираясь с документами и беседуя с людьми, причастными к растяпинскому заводу взрывчатых веществ, а сегодня Кириченко с самого утра уехал на сам завод. Олег отказался, ссылаясь на нездоровье, несколько часов просидел за отведенным для него столом, ловя косые взгляды «опричников», соседей по кабинету, и борясь с тошнотой, а потом решил, что с него хватит.
В конце-концов, он никому здесь не подчиняется!
Лучше гулять по городу, несмотря на мерзкую погоду, смотреть, как изменился Нижний за последнее время или сидеть в номере, лишь бы находиться подальше от населяющих здание ГЖУ «черных мундиров».
И вот теперь Олег стоял на крыльце управления, перед ним лежала улица Розина, бывшая Полевая, переименованная в честь главы Евразийского трудового фронта, слева угадывались очертания Новой площади, сквер в ее центре, и дальше в тумане пряталось здание старой тюрьмы.
На лобном месте, где еще при Николае Первом пороли провинившихся крестьян, торчал памятник — судя по развевающимся полам плаща и характерной позе со вскинутым кулаком, вождю и премьер-министру.
Выбравшись из-под нависающего на крыльцом козырька, Олег обнаружил, что идет дождь, не сильный, почти незаметный на фоне тумана, но очень неприятный. Мелькнула мысль, что можно вернуться, попросить у жандармов машину, чтобы доехать до гостиницы или взять такси… хотя в Нижнем, скорее всего, еще не вымерли извозчики.
Накатил страх, подумалось, что во время прогулки по городу его наверняка перехватят, из залитой туманом подворотни вынырнет убийца с пистолетом, как две капли воды похожий на мертвого Быстрова, с такими же пустыми глазами, даже с дыркой во лбу, и не будет от него спасения!
И это решило дело — Олег разозлился на себя.
Что за глупая трусость — не станут же стрелять в него посреди дня в людном месте, в центре города? Если так бояться, то надо было соглашаться на предложение Ерандакова и передвигаться по Нижнему только в машине с охраной!
Нет, он вполне в состоянии добраться до гостиницы самостоятельно, не оглядываясь на каждом шагу.
Чувствуя себя не пешеходом, а скорее пловцом, ныряльщиком в мутной, пахнущей гарью и бензином воде, он сошел с крыльца. Пересек улицу по пешеходному переходу, и за его спиной с громыханием и звоном пронесся трамвай.
Вышел на площадь, справа открылось большое серое здание, выстроенное там, где когда-то располагались казармы. Что это такое, Олег не успел узнать, хотя они мимо проезжали, сообразил только, что здесь расположились какие-то госучреждения — по архитектуре и по имперскому флагу.
Черное полотнище и сейчас было видно — намокшее, бессильно обвисшее, оно напоминало простую тряпку. Чуть ниже, вытянувшись во весь фасад, висел огромный транспарант с надписью «Евразийство есть принесенная с чувством преданности жертва личного блага благу всей нации!».
Олег, прочитав его, только хмыкнул.
Уличное движение здесь, в центре Нижнего, было куда слабее, чем в столице или в Москве, машины проезжали изредка, так что он без проблем срезал угол площади прямо по проезжей части. Тут осознал, что запыхался, и все потому, что шагал, почти не пользуясь палкой, и поэтому двигался непривычно быстро.
Остановился напротив входа в серое здание, перевести дух, и от нечего делать принялся читать украшавшие его вывески.
«Петроградское телеграфное агентство. Нижегородский отдел».
«Центральный переговорный пункт».
«Министерство путей сообщения, строительства и связи. Нижегородское управление».
«Министерство мировоззрения. Нижегородское управление».
Тут Олег хмыкнул еще раз.
К губернским управлениям он по работе не имел отношения, разве что время от времени читал отдельные, особенно интересные «Отчеты о деятельности» из тех, что раз в месяц в обязательном порядке со всех концов огромной страны присылаются в здание на площади Евразии. Но нижегородских среди них не попадалось, так что Одинцов даже не знал, кто возглавляет местное управление и кто в нем работает.
Интересно будет заглянуть, узнать, чем занимаются местные коллеги… бывшие.
Во внутреннем кармане пиджака он нащупал удостоверение-пропуск «Наследия», пусть не такой «увесистый», как прежний, но все же сообщающий каждому, что перед ними целый статский советник из министерства мировоззрения.
Нет, глупо… проклятье, что он там будет делать? Только если мешать…
Но ноги сами понесли Олега к дверям, и вскоре он оказался внутри, перед седым вахтером сурового вида.
— А, это вам на второй этаж, — сказал тот, глянув на предъявленное удостоверение. — Прижучить их приехали, из столицы? И правильно, давно надо, а то безобразничают много!
Олег не стал разочаровывать старика, просто кивнул.
Что за «безобразия» творились в местном управлении, он мог представить — вкалывать его сотрудникам наверняка приходилось так, что ум у них заходил за разум, а чтобы вернуть его на место, они прибегали к испытанному народному средству, что так приятно булькает, когда его разливают по стаканам.
Поднявшись на второй этаж, на мгновение замер перед дверью с надписью «Сектор прессы», из-за которой доносились приглушенные голоса, а затем медленно, словно во сне, взялся за ручку, повернул.
— Что значит для журналиста находиться в состоянии мобилизационной готовности? — вещал, расположившись в центре просторной комнаты, рыжий коротышка в темном костюме. — Четко представлять свои обязанности во время начавшейся войны, глубоко проникать в ее дух, изучить, понять врага и разить его в самые уязвимые места…
Олега он не видел, зато его заметили сидевшие за столами слушатели, и на визитера обратилось с полдюжины удивленных взглядов.
— Что там? — коротышка обернулся. — Э… простите, вам кого?
— Хм, да вот, просто зашел… — Олег взмахнул удостоверением, чувствуя себя на редкость глупо, коря себя за то, что поддался идиотскому порыву — шел бы себе мимо, не отвлекал людей. — Понимаете, я как бы местный…
Судя по округлившимся глазам коротышки, не только вахтер ждал «ревизора» из министерства, на лице рыжего появилась угодливая улыбка, а тон стал противным, заискивающим:
— Конечно, заходите… Моя фамилия Корнеев, я заведующий сектором, вот, провожу лекцию для группы молодых журналистов из волостной прессы, так сказать, помогаю им профессионально расти, глубже проникнуться евразийским духом… отличные кадры, будущее нашей профессии, владеют словом, верны партии и правительству, бойцы нашего фронта…
Сидевшие за столами люди выглядели и в самом деле провинциально — старомодные пиджаки у мужчин, простая блуза у единственной женщины, прически, какие не носят в городах. Но глаза их горели энтузиазмом, каждый нацепил значок члена ПНР на видное место, и видно было, что им интересно, что они и в самом деле находятся в «состоянии мобилизационной готовности».
Журналисты и редакторы волостных газетенок, работающие там по совместительству, в то же время — сельские врачи, учителя и агрономы, деревенская интеллигенция, и все молоды, не старше тридцати.
«И в самом деле будущее, — подумал Олег. — Ну а я, похоже, прошлое…»
— Я посижу немного, послушаю, — сказал он, отгоняя неприятную мысль: нет, он еще покажет всем, начиная с Голубова и заканчивая Штилером, что достоин большего, чем гнить заживо в «Наследии».
— Конечно, — коротышка радужно заулыбался, подождал, пока гость усядется на свободный стул у ближайшего к двери стола. — Итак, надеюсь, что с пройденным материалом порядок. Перейдем к следующей теме — методы фильтрации информации…
Олег прикрыл глаза.
Да, прежде чем выпустить новых бойцов в окопы идеологической войны, не менее жестокой, чем обычная, хотя на ее полях не льется кровь, им нужно «промыть» мозги, очистить от всего, что мешает эффективному труду на благо Вечной Империи, в том числе от привычки говорить правду, от «устаревшей» морали и прочей требухи, и заполнить пустоту нужными знаниями и всякого рода клише, с помощью которых полагается доносить до населения разного рода информацию…
А иногда и не доносить.
— Чтобы вы не знали сомнений, и легко определяли, какой метод в какой ситуации применять, вам необходимо пользоваться внутренним изданием нашего министерства, «Помощником пропагандиста»…
Зашуршала бумага, и Олег поднял веки.
Да, точно, коротышка держал в руках информационный листок обычного журнального формата, выпускаемый раз в месяц под редакцией самого Паука, издание, предназначенное для профессионалов.
Раньше там не раз появлялись статьи за подписью «Олег Одинцов».
Сейчас заведующий сектором поведает волостным журналистам, что такое «информационная заслонка», чем «односторонний позитивный вентиль» отличается от «одностороннего негативного вентиля», когда применяют «открытый вентиль» и почему до «двустороннего открытого вентиля» они еще не доросли.
Наверняка сегодняшнее занятие будет не единственным, на следующее придет человек из сектора пропаганды или из губернского управления ПНР, какой-нибудь фанатичный евразиец. Через недельку бойцы идеологического фронта вернутся обратно в свои волости, но уже другими, они потеряют творческую индивидуальность, если ей когда-то обладали, и будут писать как все, как нужно, в соответствии с указаниями «Помощника пропагандиста».
И не только писать, а еще и думать.
— Извините, я пойду, — сказал Олег, поднимаясь. — Простите, если помешал.
— Ничего, — коротышка и его слушатели проводили странного визитера взглядами, на этот раз удивленными.
А он вышел в коридор, и затопал вниз по лестнице, мимо вахтера в серую хмарь, затопившую город. Дождь усилился, туман сгустился, Нижний словно залило серым киселем, безвкусным, с неприятным запахом.
Звуки исчезли, прохожие превратились в тени.
Олег зашагал вниз по бывшей Большой Покровской, что стала, если верить табличкам с адресами, улицей Чингисхана. Умерил шаг, хотя нога по-прежнему не беспокоила, и палку нес в руке — незачем гнать, изнурять себя, он же просто гуляет, и к обычной ходьбе, что кажется сейчас очень быстрой, нужно привыкать постепенно.
Напротив поворота к новому, недавно отстроенному стадиону «Победа» нагнал колонну детей.
Школьники первого или второго класса топали попарно, держась за руки, возглавляла их молодая учительница в кокетливом беретике. Но при этом они не болтали и не глазели по сторонам, а сосредоточенно глядели вперед, даже пытались маршировать и что-то декламировать в такт.
Олег сначала подумал, что стихи, но прислушался и уловил:
— Мой вождь! Я знаю тебя и люблю, как моих папу и маму! Я всегда буду слушаться тебя, как папу и маму! А когда я вырасту, то буду помогать тебе, как папе и маме! И ты будешь доволен мной!
— Очень хорошо, — сказала учительница, поворачиваясь и размахивая руками, точно дирижер. — Теперь ту, что мы должны читать перед едой! Вася, не отставай, давай шагай!
— Вождь, мой вождь, ты ниспослан мне Богом! — заголосили дети. — Так защищай и оберегай меня, пока я жив! Тебя, спасшего Россию от неисчислимых бед, благодарю за хлеб насущный! Будь со мной всегда, и не покидай меня, вождь, мой вождь, ты моя вера и светоч!
Олега продрало морозцем — это были молитвы, детские, наивные, но обращенные вовсе не к христианскому богу, благому хозяину небес и земли, и даже не к Аллаху мусульман, а к премьер-министру Огневскому, лидеру ПНР, бывшему солдату и семинаристу!
— Простите, а что это вы читаете? — спросил он, поравнявшись с учительницей.
— Ну как же? — обладательница беретика, веснушчатая, с девчоночьими косичками, глянула на него опасливо. — Предписанные губернским отделом образования обязательные тексты, помогающие воспитать в детях патриотизм и правильное отношение к государству и власти. Последняя версия утверждена приказом от седьмого августа.
В нормальном разговоре так не отвечают, девушка наверняка приняла Олега за стукача, и спряталась за документом, как за щитом.
— А, понятно, простите, — сказал он, чувствуя, что от стыда начинают гореть щеки.
Пришлось зашагать быстрее, хотя сердце лупило как бешеное, и колено напоминало о себе легким похрустыванием.
Несмотря на новое название, улица почти не изменилась — те же дома, будка сапожника на углу, даже вывески у ресторанов похожие, даже вроде бы поновее, словно время тут сошло с ума, и пошло вспять. Только лица прохожих… да, среди людей, что населяли Нижний, у Олега, похоже, не осталось знакомых, а ведь когда-то он не мог пройти по Покровке, не столкнувшись с полудюжиной приятелей.
При виде кинотеатра «Палас», ничуть не изменившегося за эти двадцать с лишним лет, невольно вспомнил те годы, когда ходил сюда, сначала с друзьями, а потом и с девчонками, что казались тогда такими красивыми…
Где сейчас те друзья, куда сгинули девчонки?
Остался туман снаружи и такая же холодная серая мгла внутри, в душе.
Глыба драматического театра выступала из тумана подобно громадному желтому айсбергу, и Олег миновал ее, свернул туда, где на месте старого кладбища выстроили гостиницу «Казань». Недовольно сморщился, обнаружив, что у входа стоит черная машина, а рядом с ней курит невысокий «опричник» в черном плаще.
Эти еще что тут делают? Забирают очередного «клиента»?
— Статский советник Одинцов? — спросил дружинник, когда Олег подошел ближе.
— Ну… да. А что?
— Сотник Бульбаш! — «опричник» лихо приложил руку к фуражке, на лице его возникла озорная улыбка. — Прибыл за вами согласно телефонному приказу тысячника Кириченко! Предписано вам отправиться с нами на задержание подозреваемого в причастности к совершению преступления согласно известному вам делу!
Проклятье… почему нельзя говорить нормальным языком?
— На задержание? Но зачем? — спросил Олег.
Насчет «известного дела» понятно, они прибыли сюда для расследования серии взрывов, ну а к тем присоединилось позавчерашнее нападение на вокзале… Но кто этот самый «подозреваемый», откуда он взялся, почему такая срочность, и зачем на этом мероприятии должен присутствовать некий статский советник?
Толку от него на чисто полицейском мероприятии не будет никакого.
— Не могу знать, — почтительно отрапортовал сотник, — но приказ не оставляет сомнений. Все готово, ждем только вас, понятное дело.
Ну ясно, скорее это распоряжение отдал даже не Кириченко, а сам Голубов — таскать штатского «инвалида» всюду, в том числе и на допросы, и на аресты, на обыски и прочие жандармские «развлечения».
Поиздеваться, все сделать, чтобы он почувствовал себя бесполезным придатком к прекрасно работающей машине, готовым воспалиться аппендиксом здорового организма. А заодно оказался бы причастен к грязным делишкам, измарался в чужой боли и крови, не смог сохранить чистых рук и спокойной совести.
Отказаться? Сослаться на то, что нездоров?
Похоже, не выйдет, больно уж решительно смотрит этот Бульбаш, приказ выполнит. Прикатили ведь сюда, к гостинице, надо же, а ведь наверняка для начала искали его в ГЖУ, пытались выяснить, куда делся статский советник?
И если бы он вздумал гулять подольше, то проторчали бы тут до самой ночи.
— Хорошо, — сказал Олег. — Только я хочу знать, кого и почему будете… задерживать.
— Я вам все расскажу, — сотник открыл заднюю дверцу машины. — Прошу, залезайте.
Под задницей оказалось мягкое сиденье, из-под колес полетела вода, зашуровали дворники, размазывая по лобовому стеклу туман. «Казань» осталась позади, как и драмтеатр, и автомобиль понесся в ту сторону, откуда сам Олег недавно пришел.
— Куда мы едем? — спросил он.
— Тут недалеко, — отозвался расположившийся впереди, рядом с водителем сотник. — Получена информация, что инженер-химик Павлов Александр Иванович, девятисотого года рождения, проживающий по адресу — улица Евразийской Армии, дом шестьдесят шесть, причастен к систематическому хищению взрывчатых веществ с растяпинского завода.
— А… понятно.
Похоже, что Кириченко и местным жандармам удалось выяснить, кто добыл динамит, использованный розенкрейцерами для снаряжения бомб, взорванных в Москве, Нижнем и столице.
— А что за улица Евразийской Армии? — спросил Олег. — Я местный, но давно на родине не был.
— Понятное дело, — сотник рассмеялся. — Город при нынешней власти совсем переменился. Новые заводы вроде автомобильного, и новые кварталы, заселенные выходцами из деревень — это внизу, за рекой. А улица эта — бывшая Ильинская, ну а в тех местах как раз почти все осталось как при Романовых.
Едва выехав на Новую площадь, они свернули с нее вправо, в сторону реки.
Еще один поворот, и открылась Ильинка, поменявшая имя, но оставшаяся точно такой же, какой Олег ее запомнил, и это совпадение с сохранившейся в памяти картинкой поразило его сильнее, чем все перемены, уничтожение знакомого и появление нового, непривычного, странного…
Если двинуться дальше вон тем переулком, или вон тем, пройдешь мимо одной из древних церквей или старых купеческих усадеб, окажешься над откосом, откуда видна Стрелка, желто-черная громада собора Александра Невского, Речной вокзал и Канавинский мост. А если спуститься по шаткой деревянной лестнице с прогнившими ступенями, то попадешь на Рождественскую, туда, где некогда была лавка отца, и где бегал вихрастый отрок с родинкой под правым глазом.
До этого момента Олег как-то слабо чувствовал, что вернулся в город, где родился и прожил до восемнадцати лет, может быть просто из-за того, что не было времени и сил остановиться, задуматься. Теперь же впечатления накопились, и чувство узнавания налетело, ударило, будто сошедший с рельсов локомотив, и оказалось примерно таким же приятным, как и железнодорожная катастрофа.
От боли его едва не согнуло, он услышал голос матери, умершей рано, ему только исполнилось восемь… ощутил запах лавки, где торговали бакалеей — подсолнечное масло, лежалая крупа, чай в картонных коробках…
— С вами все в порядке? — голос сотника донесся словно из соседней комнаты.
— Конечно, — ответил Олег, усилием воли выныривая из прошлого, возвращая себя из того Нижнего, что сохранился лишь в его воспоминаниях, да в воспоминаниях других людей, в реальный, настоящий, закутанный в туман, мокнущий под дождем, осененный черным знаменем новой империи.
— А то мы уже почти приехали.
Водитель сдал к обочине, остановил автомобиль рядом с большим армейским грузовиком. Бульбаш выскочил наружу, принялся командовать, из кузова полезли рядовые жандармы, вооруженные пистолетами, побежали в разные стороны, напоминая огромных черных муравьев.
Олег медленно выбрался из машины.
Почему за эти дни его ни разу не потянуло на Бугровское кладбище, где под простыми деревянными крестами спят родители? Наверняка эти кресты уже сгнили и упали, и давно пора заменить их новыми, а еще лучше — памятником из солидного и надежного камня, способного противостоять времени.
Отчего не возникло желания зайти в тенистый двор на Большой Печерской, где вполне еще может жить тетя Соня, троюродная сестра отца — в пятнадцатом, когда Олег уехал из Нижнего, ей было чуть больше тридцати, сейчас если жива, она еще вовсе не старуха, и будет рада видеть непутевого родственника…
По какой причине он даже не подумал разыскать кого-то из друзей детства или коллег по «Козьме Минину»?
Может быть потому, что когда-то давно он решил, что это простое, личное прошлое не имеет значения? Поставил на первое место светлое будущее, которое обязательно наступит, если посвятить ему все силы и время, принести в жертву свое настоящее, «продать душу» в обмен на успех и мирские блага?
И не нужен для этого никакой дьявол, подпись кровью под контрактом…
Достаточно просто уверовать в идею, возвышенную и прекрасную, посвятить себя восстановлению великой страны, возвращению утраченного величия, осознанно превратиться в деталь исполинского механизма, призванного трансформировать целый мир, сделать его куда лучше!
Да, ты можешь добиться многого на этом пути.
Но и теряешь немало.
— Так, пойдемте, — сказал сотник, закончив раздавать приказания подчиненным. — Предупредили, что могут быть проблемы, поэтому действуем максимально осторожно. Первоначально устраним опасность, а затем, понятное дело, обыск учиним, тут вы нам и поможете. Тысячник говорил, что там какие-то особые улики могут быть, и что только вы в состоянии их опознать.
Ну да, нечто относящееся к розенкрейцерам, к Ордену Света.
Куда простым «опричникам» разобраться в таких вещах, тут нужен человек из «Наследия».
— Пойдемте, — сказал Олег, даже радуясь, что у него будет какое-то дело, что он сможет отвлечься от неприятных мыслей.
Они свернули в узкий проход между двумя домами, старыми, с каменным низом и деревянным верхом. Открылся третий такой же, спрятанный в глубине двора, за кустами и развешенными на столбах бельевыми веревками.
Жандармы заходили к цели обходными путями, так, чтобы их не было видно из окон, крались, прижавшись к стене и пригнувшись, прямиком к единственному подъезду, по одному проскальзывали внутрь.
— Подождем тут, — сказал сотник. — Расстояние безопасное, даже если палить начнут. Можно покурить, если хочется… эх, люблю я это дело, чувствую в такие моменты, что мы настоящую пользу приносим.
Олег жестом отказался от предложенной сигареты, но Бульбаша это не смутило.
— Да, пользу, — повторил он, со смаком затянувшись. — Не зря на свете живем.
— Кому пользу-то, государству? — спросил Одинцов.
— Ну не, — сотник рассмеялся. — Государства на самом деле не существует, это только идея. Набор представлений, находящихся в наших головах, в реальности-то его нет, ведь, понятное дело, его само по себе никто не видел.
Аргумент выглядел странно, но и возразить сразу как-то не получалось…
— Что, не согласны? — Бульбаш, должно быть, заметил удивление на лице собеседника. — Конечно, есть вождь, министры всякие, Земский Собор, партия, но все это не государство, а некие его отражения, не самые совершенные, со своими интересами, ну, не самыми возвышенными.
«Везет мне в последнее время на философов» — подумал Олег, вспоминая чиновника из отдела личного состава «Наследия».
— Поэтому пользу можно принести только народу, тому, к которому принадлежишь… — сотник на мгновение отвлекся, поскольку из дома, куда вошли «опричники», донеслись треск и грохот, женский взвизг и одинокий выстрел. — Ага, дело пошло, сейчас посмотрим, что там… Нашему народу, единственному, что славянский по языку и расе, но при этом евразийский, туранский по духу.
Бульбаш, несмотря на фамилию, причислял себя к великороссам.
И начав говорить откровенно, совсем не канонически, он вспомнил, похоже, об осторожности и закончил цитатой из «Наследия Чингисхана», спрятался за ней, как давешняя учительница — за приказ министерства мировоззрения.
Да уж, в той фикции, воплощенной идее, что построена на обломках Российской империи и Январской республики, можно найти достаточное количество таких вот «раковин» на все случаи жизни, чтобы укрыться от кого угодно, от начальника и полицейского, от друга или родственника, жены или сына…
Олег пожалел, что отказался от сигареты.
Шум в доме тем временем затих, и вскоре на крыльцо вышел жандарм в мундире десятника.
— Понятное дело, можно идти, — сказал сотник. — Держитесь за мной, хорошо?
В подъезде пахло сырым деревом, гнилью и подгоревшей кашей, из-под ног с шипением метнулась кошка. Охранявшие дверь квартиры на втором этаже «опричники» вытянулись при виде начальства, Бульбаш небрежно им кивнул.
В прихожей лицом к стене стояли женщина на четвертом десятке, облаченная в цветастый халат, и рядом с ней — мальчишка лет десяти.
— Кто такие? — спросил сотник. — И кто стрелял, кстати?
— Жена и сын, — отрапортовал десятник. — Курок спустил Пономарев, для испуга. Сопротивления оказано не было.
— Это хорошо, — проходя мимо мальчишки, Бульбаш похлопал его по плечу рукой в перчатке, отчего пацан гадливо дернулся. — Так, где там наш гражданин Павлов?
Хозяин квартиры сидел у круглого стола, руки его были скованы за спиной, рубаха разорвана, на лице запеклась кровь. А по комнатам деловито ходили жандармы, вытаскивали ящики из шкафов, вскрывали сундуки, простукивали стены, на полу росла гора разнообразных вещей.
— Ну что, сам во всем сознаешься или как? — спросил сотник.
Инженер молчал, лишь подрагивали крылья его длинного, породистого носа.
— Молчать вздумал, — Бульбаш покачал головой, и резко, почти без замаха ударил хозяина квартиры по лицу.
Хрустнуло, кровь брызнула на обои, Олег от неожиданности вздрогнул.
Человек, только что размышлявший о возвышенном, об идеях и абстракциях, пустил в ход кулаки, точно обычный громила! И это даже хорошо, напомнил, что он из Народной дружины, из мерзкой кодлы Хана, где могут попадаться умные и интересные люди… но невозможно встретить добрых и порядочных.
— Все равно ведь заговоришь, — сотник даже не повысил голоса, для него это был обычный рабочий момент. — Так, уведите этого молчуна, а вы, статский советник, посмотрите, что тут может быть особой уликой.
Олег никогда в жизни не думал, что будет участвовать в обыске, рыться в чужих вещах.
Дрожью в руках отдалось чувство гадливости, какое бывает, когда вляпаешься ботинком в собачье дерьмо, разве что чувство необычайно сильное, ведь на этот раз он вступил в дерьмо всей душой.
— Я посмотрю, — эти два слова выдавил через сжатые зубы.
Павлова увели, один из жандармов принялся снимать со стены фотографии, с хрустом выдирать их из рамок.
Олег присел на корточки около кучи вещей, задержал дыхание, словно оказался рядом с выгребной ямой, напряг память — что там было такого в делах, связанных с розенкрейцерами? Священные предметы, книги, что-то еще…
Первой ему попалась зеленая шелковая лента с черной каймой.
Для профана это вещь выглядит как обычный шарф, еще и не больно красивый. Посвященный же видит часть ритуального облачения, символ «астральной сознательности», хотя совершенно непонятно, что это за штука такая.
Из письменного стола в числе прочих украшений извлекли перстень, явно мужской, с крестом из розовых камней. На кухне, за навесным шкафчиком, обнаружили тайник, где хранились «книги» — переплетенные стопки листов писчей бумаги, плотно заполненных машинописью.
Одна была озаглавлена «Легенды», другая — «Ритуалы».
— О, ничего себе, а ведь инженер, не какой-то там свихнувшийся от пьянства поп, — проговорил Бульбаш, беря в руки «Ритуалы». — Так, что тут… а, Великая Мистерия Стихий. Благословение присутствующих… Великое Заклинание Владыки Телема… что за Телем такой? Великий Телем, Духо-Материя проявленной Вселенной! Твоя стихия объемлет необъятные бездны Мироздания и пребывает во мне, ибо Вселенная и я — едины!.. Ну и муть, кошмар.
Олег промолчал, распрямился, чувствуя себя таким усталым, словно не один час ворочал бревна или грузил мешки с цементом.
— А что за перстенек? — спросил сотник, поднимая украшение, поворачивая так и сяк, чтобы тусклый свет, падающий от окна, играл на кресте из драгоценных камней. — Красивая штучка.
— Символ высокой степени посвящения, — отозвался Олег.
Нечто подобное было в описи вещей, взятых при одном из московских розенкрейцеров более десяти лет назад, а потом кратко упоминалось в протоколе допроса… следователя безделушка интересовала мало, как и связанные с ней верования задержанного, он больше налегал на склад оружия где-то на Сретенке и на знакомства хозяина перстня среди офицеров гарнизона.
— Поройтесь тут как следует, может, отыщете что-нибудь еще, — распорядился Бульбаш. — Ну а нам пора ехать.
— Вы отвезете меня в гостиницу? — спросил Олег.
Сотник покачал головой:
— Нет. Приказ таков — вы должны присутствовать на всех следственных мероприятиях. Поэтому сейчас мы вернемся в управление, где надо будет разговорить нашего молчаливого друга. Понятное дело.
Когда проходили через прихожую, женщина и мальчишка все так же стояли у стены — она всхлипывала, сотрясаясь всем телом, он же молчал, лишь угрюмо, искоса посверкивал глазенками.
— Что с ними будет? — поинтересовался Олег уже на лестнице.
— Да ничего, — Бульбаш махнул рукой. — Кому они интересны? Пусть живут как хотят. Конечно, если выяснится, что дура-баба тоже причастна к разным делам, то ее тоже взять придется, но это пока неясно.
Дождь показался более холодным, чем полчаса назад, туман будто стал гуще.
Забравшись в машину, Олег закрыл глаза, да так и просидел, пока они не доехали до ГЖУ, мечтая не видеть ничего из настоящего, не вспоминать того, что было в прошлом, и не думать о будущем, вообще как-то выпасть из потока времени, погрузить в безвременье, в его спасительную черноту.
В вестибюле их встретил Кириченко, возбужденный, деловито потирающий руки.
— Ну что, взяли его? Взяли? — спросил он.
— Так точно, — отозвался сотник, вытягиваясь перед начальством. — Готов для допроса.
— Ну, пойдем, — и тысячник деловито затопал к лестнице.
У Олега мелькнула мысль — попросить Кириченко освободить его, отпустить, все равно он сейчас не нужен. Но нет, нельзя показать слабость перед «опричниками», даже если ему пойдут навстречу, что маловероятно, то доложат о ней наверх, и Голубов не упустит случая позлорадствовать.
Нет уж, такого удовольствия темник не получит.
Инженер Павлов сидел на стуле перед столом, отведенным для Кириченко, был он в наручниках, а по сторонам от него располагались два крепких жандарма — мрачные физиономии, расплющенные носы, маленькие глазки, если убрать форму, то выйдут чистейшие уголовники.
— Приступайте, сотник, — велел тысячник, усаживаясь на свое место. — Протоколист?
— Готов, ваше высокоблагородие, — отозвался из-за углового стола плюгавый десятник, занесший руки над клавиатурой пишущей машинки.
Да, допрос предстоит не самый обычный, речь пойдет о вещах очень-очень секретных, и именно поэтому в комнату не пригласили обычную девушку-машинистку из гражданских сотрудников ОКЖ.
— Вы — Павлов Александр Иванович, девятисотого года рождения? — спросил Бульбаш.
Инженер не ответил, продолжил смотреть куда-то в стену, будто вовсе ничего не услышал.
— Продолжаем играть в молчанку, — сотник принялся хрустеть пальцами, и Олег, скорчившийся на стуле за «своим» столом, невольно сжался — вот сейчас последует удар. — Бессмысленное занятие, рано или поздно ты все равно заговоришь, а кроме того, почему не сообщить нам то, что мы и так знаем? Или ты будешь утверждать, что мы взяли не того? Отвечай!
Последнее слово он выкрикнул прямо в лицо Павлову, нагнувшись вплотную, но тот даже не поморщился.
Зато у Олега зазвенело в ушах, а потом и в голове, что-то словно хрустнуло между ушами, и в затылке проклюнулась боль, пока еще слабенькая, еле ощутимая, крохотный росток будущего дерева нестерпимой муки.
Но нет, только не сейчас! Нет!
— Вы — Павлов Александр Иванович, девятисотого года рождения? — повторил Бульбаш. — Нет ответа… ладно, запишем, что личность задержанного установлена по взятым с ним документам.
— Да, паспорт тут, — Кириченко похлопал по лежавшей перед ним раскрытой папке. — Переходите к главному, сотник, оно того не стоит…
Наверняка был подан какой-то знак, хотя Олег его не заметил.
Инженера дернули вверх, брякнули наручники, стул отлетел в сторону, и задержанный оказался стоящим на коленях носом в пол, с высоко задранными над спиной руками, так что рукава рубахи упали, обнажив поросшие черным волосом предплечья. Бульбаш шагнул вперед, в руке его появилась резиновая дубинка, обычный тяжелый «ластик» дружинника, неразрывно связанный с НД еще с погромов двадцатых годов.
— Будешь говорить сам или как? — поинтересовался сотник.
Олегу захотелось отвернуться, не видеть того, что сейчас будет происходить, но мышцы шеи словно парализовало. Боль стала сильнее, уже озерцо раскаленного металла плескалось внутри черепа, обжигая его стенки.
— Не дождешься, гнида! — прохрипел инженер, и последовал первый удар, обманчиво мягкий и легкий.
Но задержанный дернулся, словно его шарахнуло током.
Бульбаш бил спокойно, не впадая в раж, четко выбирая место, видно было, что это не доставляет ему удовольствия, что это часть работы, пусть не самая любимая, но такая же необходимая, как выезд на задержание, доклады начальству, идеологические курсы или тренировочные стрельбы по субботам…
Олег даже не смог закрыть глаза, застыл вмороженной в янтарь мухой.
Инженера били по спине, по пояснице, по почкам, он вздрагивал, но молчал, только хрипел.
— Для начала, наверное, хватит. Может быть, поспрашивать уже? — подал голос Кириченко.
— Нет, ваше высокоблагородие, — отозвался сотник. — Мы уж в этом деле понимаем. Размягчить нужно маленько, а то уж больно твердый… еще немного, и запоет птичкой, все расскажет, забудет как отпираться… но для этого надо еще поработать, «ластиком» помахать!
Кириченко наблюдал за происходившим без особого интереса, с брезгливой ухмылкой — нельзя служить в «опричнине» и не сталкиваться, хотя бы время от времени, с такими вот вещами, так что у тысячника, если когда он и был прекраснодушным мечтателем, давно наросла шкура потолще носорожьей.
От очередного удара дернулся уже Олег, показалось, что дубинкой угодили ему по макушке. Усилием воли он сдержал стон, но с этого момента перестал связно воспринимать происходящее.
Вот инженера поднимают, становится видно его залитое потом лицо, выпученные глаза…
Вот с него стягивают наручники, кладут одну руку на стол…
— Пальцы переломаю, по одному, медленно, — говорит Бульбаш, поднимает дубинку. — Неужели не веришь?
Раздробленная кость хрустит, как сухая ветка, Павлов издает негромкий всхлип…
Олег качнулся на стуле, показалось, что дрогнуло все здание нижегородского ГЖУ, от подвалов до кровли. Находившиеся в одной с ним комнате люди превратились в размытые однотонные силуэты, будто вырезанные из оберточной бумаги, изломанные, смятые, двигающиеся нелепо и неестественно, актеры древнего немого кино, снятые самой плохой на мире камерой, и показанные на провисшем, дырявом и вздрагивающем экране…
Из серого тумана выплыло чье-то лицо — набор плоскостей, не связанных друг с другом фрагментов розового, желтого и черного цвета, образующих нечто единое, но при этом невероятно уродливое.
Боль отдалась в животе нарастающей тошнотой, захотелось выцарапать из себя внутренности, отшвырнуть их подальше, остаться с разверстым чревом, чтобы была возможность залить туда холодную, освежающую воду, утонуть в ней с головой, вообще забыть, что у него есть голова!
— …риться? — обрывок слова, проникший в уши, показался необычайно громким.
Олегу очень хотелось понять, что говорят, и не к нему ли обращаются, но сил на это не было. Они уходили на то, чтобы сжимать челюсти, не дать себе закричать, и терпеть, терпеть, терпеть.
На миг прояснилось, и Одинцов обнаружил, что все смотрят на него, даже жандармы, даже зажатый в их ручищах инженер.
— Эй, товарищ, не нужно ли тебе проветриться? — Кириченко, судя по всему, повторил уже один раз произнесенную фразу. — А то белый весь… и трясешься, словно пьяница поутру…
Олег мог только дышать, открыть рот он боялся.
Вроде бы получилось кивнуть, но он не был в этом уверен, поскольку словно провалился под воду, на дно океана из грязной воды, населенного чудовищными уродливыми существами, похожими на жаб и на людей. Одно из них приблизилось вплотную, схватило чешуйчатой холодной лапой за его запястье.
— …авай, звони! И нормального, не коновала для задержанных! — пробулькал кто-то.
«Хотят вызвать врача. Для меня» — с неожиданной четкостью подумал Олег.
Бесполезно, не поможет, ему нужен водолаз, чтобы вытащить из темной воды, яркое солнце, чтобы просушить тело от причиняющей муки сырости, что проникла в каждую клеточку, и еще яд или пуля, чтобы покончить со всем этим.
Мысли распались на куски, на сверкающие осколки, затем он понял, что лежит на полу, а вокруг суетятся люди.
— Этого — в камеру! Займемся им позже! — командовал кто-то. — Советника — поднять! Шевелитесь!
Олег хотел открыть рот, рассмеяться, сказать, что с ним все в порядке, что с кем не бывает, что он сейчас встанет и пойдет, но накатившая волна тьмы заставила его онеметь, унесла с такой легкостью, словно он был валяющимся на пляже сухим листом, завертела и погасила сознание…

Прекрасным майским днем… 5

16 мая 1930 г. 
Москва 
Телефон зазвенел резко, пронзительно, требовательно.
Олег, с головой ушедший в изучение цензурных правил тысяча восемьсот восемьдесят второго года, невольно вздрогнул. Надо составить новые, невозможно оставить прессу без пригляда в столь опасный переходный момент… приходится обращаться к тому, что было при старой империи, при Романовых.
— Титулярный советник Одинцов слушает, — сказал он, взяв трубку.
За год с лишним успел привыкнуть к чину, и к тому, что работает не только в ПНР, но и в Министерстве мировоззрения, хотя поначалу диким казалось то, что он внезапно очутился на одной из ступеней табели о рангах.
Но та цель, которую Штилер озвучил во время их первого разговора еще шесть лет назад, достигнута — Партия народов России сама стала государством, правда пока еще не полностью, Январская республика не уничтожена окончательно, но ее гибель остается лишь вопросом времени.
Времени, что отведено на этом свете президенту Алексееву.
— Это Гриневецкий беспокоит… — прозвучал в трубке мягкий, вкрадчивый голос.
Понятно, это главный партийный экономист, заведующий сектором экономики отдела идеологии ПНР — будет ныть и жаловаться, что проекту «Трех Центров» в пропаганде уделяется мало внимания, требовать большего внимания к своим трудам и замыслам, а в конечном итоге — к собственной персоне…
До Штилера, ставшего министром, сначала народного просвещения, а с января, после реорганизации правительства, и мировоззрения, ему теперь не достучаться, Кирпичникова, начальника отдела общей пропаганды, не поймать, тот всегда в разъездах, а вот в сам отдел можно позвонить, покапать на мозги его сотрудникам.
Какая жалость, что в этот момент Олег оказался в конторе один.
Лисицын отпросился пораньше, у него де свидание с барышней, надо цветов купить и все такое, остальные разбежались кто куда — один на премьеру нового партийного фильма «Священная борьба», рассказывающего о первых годах существования ПНР, другой на встречу Николая Алексеева с интеллигенцией Москвы, третий вовсе рванул в Серпухов, собрать материал о том, как управляется с делом новый, уже евразийский губернатор.
Все будет использовано для пропаганды, и не в каких-то конкретных мероприятиях, ими большей частью занимаются другие отделы, а в формировании общих принципов агитации, определении направлений, корректировке уже запущенных проектов.
— Да, безусловно… да, несомненно… — бормотал Олег, мечтая о том, чтобы эта нудная беседа поскорее завершилась. — Конечно, мы осознаем всю важность вашего проекта… учтем… обязательно передам Владимиру Петровичу… до свидания… Проклятье!
Последнее слово произнес уже после того, как в трубке прозвучал сигнал отбоя.
Ну вот, Гриневецкий сбил с мысли, придется ловить ее теперь за хвост, как удравшую мышь.
Олег поднялся, подошел к открытому окну, из которого доносились голоса, гудки машин. Выглянул наружу, туда, где под ярким весенним солнышком нежилась Каланчевская площадь, в этот час забитая народом.
Люди торопятся в театры, в кино, по магазинам, а он должен сидеть в министерстве…
Представилось лицо Анны, с каким она встретит его сегодня вечером, и он тут же помрачнел. Нет, супруга не опустится до упреков, но все равно покажет, что недовольна, что мог бы уделять больше внимания жене и сыну, проводить с ними не только единственный свой выходной…
Ну как она не уяснит, что он не может?!
Штилер сам пахал как вол, не зная, что такое суббота и воскресенье, и того же требовал от подчиненных. И они вкалывали, понимая, что трудятся не ради денег или карьеры, что от них зависит судьба страны!
Сегодня ты дашь слабину, а завтра враг воспользуется этим!
Если бы год назад ПНР и составляющие ее люди чуть больше думали об отдыхе и простых радостях жизни, то путч левых, охвативший Питер, Москву и несколько центральных губерний, мог бы удаться, и тогда над Зимним дворцом реял бы не нынешний триколор, а красное знамя.
Олег поежился, вспоминая те дни — стрельба на улицах, отдаленный гром орудий, отряды рабочей гвардии, быстро продвигающиеся к центру старой столицы, растерянные лица полицейских и жандармских офицеров, их жалобы на то, что не хватает людей, оружия и решительности.
Спокойные глаза и отданные ледяным тоном приказы Хана, взявшегося наводить порядок, идущие в бой дружинники с партийным гимном на устах… и показательные расстрелы захваченных в плен марксистов прямо у стен Кремля, неподалеку от Спасской башни.
Трупы тогда вывозили на грузовиках, и по слухам, небрежно закапывали во рву где-то за городом…
Да, славное было время, и страшное, счастье, что его удалось пережить.
Немногие, в том числе Чернов и Троцкий бежали после путча за границу, сотни их товарищей рангом поменьше угодили в тюрьмы, от могущественных некогда партий эсдеков и эсеров не осталось и следа.
А вождь ПНР, премьер-министр Огневский вырвал-таки у президента указ о чрезвычайных полномочиях. После этого оказалось легким делом заткнуть пасть немногочисленной оппозиции, еще оставшейся в рядах Земского Собора, и постепенно, исподволь начать процесс, ласково названный «евразийской унификацией».
Иногда Олег думал, что тот путч был спровоцирован, слишком уж полезным он оказался.
Он вздохнул, потер начавший ныть затылок, и зашагал обратно к столу, туда, где ждала работа. Взгляд скользнул по пачке газет, лежащих на краю стола, зримому воплощению потока новостей, что ежедневно проходит через их отдел, и вообще через министерство, а во многом им и создается.
Там сегодня было немало интересного — разрастается восстание в славянских районах Австро-Венгрии, так что двуединая монархия обратилась за помощью к Германии, верному союзнику, и та согласилась предоставить войска для подавления беспорядков… новая железнодорожная магистраль, что идет через Сибирь на восток, достигла Семипалатинска… министр иностранных дел Базили отправился на переговоры в Вашингтон, наверняка укреплять и углублять союз, направленный против Японии…
Но каждое издание поместило крохотную заметку о смерти Бориса Викторовича Савинкова.
Поместило, поскольку он много лет состоял в ПНР, и не просто состоял, а возглавлял петроградское губернское управление, и крохотную, поскольку он вышел из партии в конце двадцать восьмого, после очередного конфликта со Штилером и Огневским.
Ну что же, пусть земля будет пухом бывшему террористу, писателю средней руки и не самому удачливому политику.
Олег вернулся за стол, и углубился в изучение раздела цензурных правил, озаглавленного «Особые наставления» — тут речь шла о запрете статей, «оскорбляющих честь русского воина», «могущих поколебать понятие о дисциплине и уважение к ней», а также печать любых сведений, касающихся «развития боевой готовности».
Но не успел дойти и до середины, как его вновь прервали.
Дверь распахнулась, и через порог шагнул плечистый молодец в черной форме Народной дружины.
— Сотник Тараканов для сопровождения прибыл! — доложил он, лихо откозыряв. — Разрешите выдвигаться?
— А?.. — Олег поднял голову. — Что, уже время?
— Так точно, — сотник был румян и показательно бодр, сверкали его глаза, блестел козырек фуражки, погоны и даже вышитые серебром лапы хищной птицы на лацканах мундира. — Автомобиль ждет.
— Да, конечно… — Одинцов отодвинул цензурные правила и встал из-за стола.
Сегодняшний его рабочий вечер закончится не здесь, не в конторе министерства…
Они вышли в коридор, спустились по лестнице, часовой из дружинников, охранявший здание, отдал сотнику честь. Олег забрался на заднее сиденье старенького «Форда», Тараканов занял место впереди, фыркнул мотор, и они поехали.
Мимо почтамта, к гостинице «Метрополь», что рядом с городской Думой, к обычному месту сбора бойцов НД.
«Опричники», как их с чьей-то легкой руки стали все чаще называть в последние годы, сходились там еще во времена премьерства Коковцова, когда ПНР была одной из многих крайних партий, а ее лидер занимал не кресло премьер-министра, а камеру-одиночку в Петропавловской крепости.
Многое изменилось с тех пор, но в «ханстве» Хаджиева привыкли ценить традиции, пусть даже не особенно древние.
— Всегда хотел знать, почему ваше министерство в Москве? — спросил Тараканов, повернув голову, когда они встали на светофоре у Садового кольца. — Остальные-то в столице, как нужно!
— Это у начальства поинтересоваться надо, — ответил Олег с усмешкой. — Оно так решило.
Штилер и вправду, сделавшись министром народного просвещения, наотрез отказался переезжать в Петроград, да еще и начал понемногу переводить подчиненные ему службы из города на Неве… Президент не стал возражать, если ему вообще доложили об этом факте, премьер-министр — тем более, наверняка этот шаг был согласован заранее.
Ходили слухи, что столицу вскоре перенесут обратно в Москву, исконный центр России, не столь подверженный влиянию романо-германского запада и расположенный подальше от границы… та после создания «независимой» Финляндии и столь же «независимого» Балтийского герцогства оказалась в опасной близости.
— Хех, кто же у него поинтересуется? — сотник покачал головой. — Ну, ему виднее.
Они проехали Лубянскую площадь, свернули, и вот она, гостиница «Метрополь».
А перед ней стоят построенные в аккуратное каре бойцы в черных мундирах, все как на подбор, крепкие, рослые, с безукоризненной выправкой, и вьется над рядами огромное полотнище того же цвета, украшенное белым трезубцем, древним гербом, под которым ходили в бой предки Чингисхана.
Сегодня Олегу как представителю министерства мировоззрения придется сопровождать этих парней.
— Приехали, — объявил сотник. — Дальше пешком.
Он выбрался из машины, замахал руками, прозвучала команда, и каре начало трансформироваться в колонну.
— Давай, шевелитесь, а то опоздаем! — рявкнул Тараканов, чем вызвал среди «опричников» дружный смех.
Покинувший автомобиль Олег оказался во главе колонны, рядом с сотником и знаменосцем. Впереди оказались несколько особенно крепких дружинников, и они пошли, печатая шаг, так, чтобы сапоги били по брусчатке, заставляя прохожих оглядываться, а птиц испуганно разлетаться.
По кольцу, мимо старого здания университета, и дальше на запад.
Одинцов, хоть и прожил в Москве почти два года, так и не узнал города, и ориентировался в нем плохо. За эти двадцать четыре месяца он изучил разве что ближние окрестности выделенной ему квартиры в Сокольниках, а также прилегающие к министерству улицы.
Поэтому сейчас он не мог сказать, куда именно они направляются, хотя цель марша знал, и даже ее адрес.
— А ну, запевай! — приказал Тараканов.
— На черное знамя равняясь, шагают стальные колонны! — нестройно затянули дружинники, компенсируя недостаток музыкальности избытком громкости. — Пред силой вождя склоняясь, к Востоку придут миллионы! Взвейся над нами, ты взвейся, флаг будущей нашей победы! Раскройся над нами, раскройся, великое русское небо!
Слова были не очень складные, но эта песня пришла из тех времен, когда НД только создавалась.
Когда-то она заставляла нервно вздрагивать красногвардейцев из Петрограда и киевских черносотенцев, вызывала икоту у жандармов и полицейских… Именно она победным маршем гремела над страной «огненной ночью» двадцать девятого марта двадцать девятого года, когда стало известно, что Огневский стал премьером после падения правительства Терещенко, преданного поставившей же его коалицией «центра».
Тогда почти все решили, что это победа, что цель достигнута.
Дружинники с факелами маршировали по улицам, в губернских управлениях ПНР пили шампанское… Под шумок тогда прикончили несколько человек, в том числе и городского голову Саратова, слишком уж упорного противника евразийцев, но дело замяли, и никто не обратил на это внимания, лес рубят — щепки летят.
Вот только быстро стало ясно, что дело еще не сделано, остался Земский Собор, где врагов, явных или тайных, едва не две трети, сохранились другие партии, есть еще президент и преданная ему армия…
Предстояла масса работы.
За год и два месяца они сделали многое, очень многое, но кое-что осталось.
Они шли прямо по проезжей части, не обращая внимания на движение, и оказавшиеся позади машины послушно замедляли ход, выезжавшие с поперечных улиц резко останавливались.
Все знали, что «опричникам» позволено многое, и что они сами, если что, не будут цацкаться.
— На черное знамя равняясь, шагают стальные колонны! — пел Олег вместе с остальными, ощущая гордость, воодушевление, и совсем немножечко сожаления — что он не один из этих уверенных сильных парней, так ладно марширующих позади, железной дисциплиной скованных в единое огромное живое существо.
Но нет, каждому свое, один должен махать «ластиком» и стрелять из «зажигалки», дело другого — чиркать карандашом в блокноте, терзать клавиши пишущей машинки и болтать языком.
И только вместе они добьются победы!
— Ага, вот он, предатель! — неожиданно завопил Тараканов так громко, что перекрыл пение. — Хватайте его!
Двое опричников из тех, что шагали в авангарде, метнулись в сторону тротуара, выхватывая дубинки. Высокий сутулый человек в очках попытался скрыться в подворотне, но его догнали, швырнули наземь, и «угостили» парой хороших ударов.
— Еврей, похоже, — пробормотал сотник, останавливаясь, и тут песня как раз закончилась. — Ведите жида сюда!
Шляпа осталась валяться на тротуаре, а ее сутулого хозяина с заломленными за спину руками подтащили к Тараканову.
— И что, пес, почему ты не отдал салюта нашему знамени? — почти ласково спросил тот.
— Я… я не увидел… отвлекся… — пробормотал человек. — Я всегда вас поддерживал!
— Бабушке своей еврейской это будешь рассказывать, — сказал сотник, и вдруг пнул сутулого в лицо.
Хрустнуло, брызнула кровь, Олег поморщился.
— Это необходимо, товарищ Одинцов, — проговорил Тараканов, и ударил еще, на этот раз — кулаком в ухо. — Эта гнида очкастая должна запомнить, как нужно себя вести… Запомнишь ведь?
Сутулый покаянно кивнул.
«Наверное, это и вправду необходимо, — подумал Олег. — Слово — могучее оружие, но оно далеко не всегда позволяет добиться цели, убеждением можно сделать очень многое, но далеко не все».
— Ладно, пошли, — велел сотник.
«Очкастая гнида» осталась сидеть на мостовой, зажимая нос, откуда хлестала кровь, а они зашагали дальше. Дружинники затянули новую песню, называвшуюся «Белый кречет», еще менее осмысленную, чем предыдущая.
Поворот, поворот, и Олег обнаружил, что по тротуару вместе с ними топает отряд мальчишек — чумазые оборванцы маршировали, выпятив грудь, и изо всех сил старались походить на «опричников», даже за пояса заткнули кое-что, не резиновые дубинки, конечно, но довольно увесистые палки, какими вполне можно наставить синяков.
Заметивший новых «соратников» Тараканов громогласно расхохотался.
Этим вот пацанам жить в новой России, при настоящей свободе, ну а пока пусть учатся хотя бы ходить в ногу, в будущем может пригодиться, ведь старый мир не сдастся так легко, и вполне вероятно, что придется сойтись на поле брани с ненавистной Европой, и не один раз, и борьба эта может затянуться на годы…
Не зря вождь и премьер-министр еще год назад произнес речь, прозванную «Чингисовой» — о том, что все земли, некогда бывшие под пятой монголов, от Сирии до Венгрии и Кореи, должны войти в состав нового государства.
И нынешний военный министр Корнилов, и морской — Колчак, и начальник Генштаба — Головин, все трое откровенные реваншисты…
И запланированное уже на это лето восстановление казачества, всегда бывшее в программе ПНР…
И программа пятикратного увеличения армии «Трезубец», о которой запрещено упоминать в прессе…
И созданное в апреле военизированное Имперское строительное управление….
Это в республике-то!
Удивительно, но выступление Огневского никто не воспринял всерьез — ладно, кайзер, он выжил из ума еще в шестнадцатом, после победоносной войны, но должны же быть у него разумные советники? И австрийцы только похихикали в своих газетах, и японцы, переварившие Корею и зарящиеся на Китай, сделали вид, что ничего не было, поляки и вовсе завопили, что готовы в одиночку дойти до Москвы, как в годы Смуты.
Но ничего, все эти европейские или европеизированные, если говорить о подданных Хирохито, народы просто еще не знают, с какой силой им предстоит столкнуться, с мощью в первую очередь духовной, которую не измерить в дивизиях, в количестве орудий и тоннаже военных кораблей!
Новая заря взошла на Востоке, русский народ проснулся, и скоро он разбудит остальных.
— Вот мы и пришли, — сказал Тараканов, отрывая Олега от размышлений.
Переулок старой московской застройки, трехэтажный дом, над крыльцом черно-желто-белый флаг и вывеска, сообщающая, что здесь размещается московское отделение Союза Русского Народа.
— Пора им показать, кто теперь в стране хозяин, — продолжил сотник.
Появление «опричников» не осталось незамеченным — на крыльцо вышел осанистый, чисто выбритый господин явно из предводителей СРН, и с ним двое бойцов из собственной дружины этой организации, облаченных в некое подобие казачьей формы императорской армии и белые папахи.
— Э, братцы… — начал осанистый дрожащим голосом, но его никто не стал слушать.
— За дело! — приказал Тараканов, и «опричники» показали, что в дисциплине с ними может сравниться разве что армия.
Они действовали четко и слаженно, по заранее согласованному плану.
В окна полетели камни, зазвенели, посыпались наземь выбитые стекла, донесся испуганный взвизг. Вышедшего навстречу «гостям» осанистого мигом повалили наземь и оттащили в сторону, а дружинников СРН, несмотря на их попытку сопротивляться, связали и тоже уложили на тротуар.
Бойцы в черных мундирах хлынули внутрь здания.
— Ну, теперь можно и покурить, — сказал сотник, вытаскивая пачку сигарет.
— Можно, — согласился Олег, вслушиваясь в звуки, долетавшие из московского логова Союза Русского Народа.
Судя по всему, там сносили с петель двери, ломали мебель, заставляли испуганных людей вскакивать из-за столов, выгоняли их в коридор, лупили «ластиками» по стенам и вообще по всему, что попадалось под руку.
— Братцы, но как же так? — прохрипел осанистый, выворачивая голову так, чтобы обратить побагровевшее лицо в сторону сотника. — Мы же с вами вместе… за Россию! Мы же союзники!
Глаза его были дико вытаращены, казалось, что предводитель московского СРН сейчас заплачет.
— Ты бы лучше пока молчал, пес, — ласково посоветовал Тараканов. — Целее будешь.
Он резко повернулся, метеором отлетела прочь недокуренная сигарета, рука поднялась в жесте, достойном Наполеона или иного великого полководца, и Олег обнаружил, что по переулку к ним приближается ощетинившаяся дубинами толпа — сплошь мужики, и судя по одежде, из приказчиков и мелких торговцев, средней руки мастеровых, грузчиков с Речного вокзала.
— Встречай! — приказал сотник, и его подопечные мигом организовали нечто вроде живого щита от одного тротуара до другого. — Ты, гнида, зубы мне пытался заговаривать, время тянул?
Осанистый захрипел, когда начищенный сапог «опричника» оказался у него на шее.
— Рази их! — басисто завопил кто-то в толпе. — Во имя Господа нашего и народа русского!
Олег вытащил блокнот и принялся записывать… мелькнула мысль, что зря не прихватил фотографа, могли получиться отличные кадры, иллюстрации к статье, которую не стыдно отправить прямиком в «Борьбу» или «Империю», новое, только затеянное Штилером издание «евразийского формата»!
Дружно взлетают «ластики», за редкой цепью дружинников видны оскаленные рожи… Толпа прет неостановимо, кажется, что бойцы в черной форме будут сметены ее напором в один миг… Знаменосец стоит позади своих товарищей, расправив плечи, и флаг партии гордо реет на фоне вывески Союза Русского Народа…
Эх, где сейчас Игнат Архипов с его древним «Кодаком Броуни»?
Хруст — то ли ломается дерево, столкнувшись с обтянутым резиной стальным прутом, то ли чья-то рука, крик переходит в вой, в рев, достойный стаи хищных зверей… линия из «опричников» прогибается, но держится, на помощь им выбегают те, что «наводили порядок» в здании.
Тараканов расстегивает кобуру, тянет из нее пистолет, лицо сотника спокойно.
Олег в этот момент даже позавидовал ему — самому, честно говоря, было немного страшновато. Если озверевшие черносотенцы возьмут верх, то они не пощадят никого, не посмотрят, что он не «опричник», а вообще-то государственный служащий, титулярный советник министерства мировоззрения.
Хрипящая, брызгающая слюной и злобой стена надвинулась.
— Нажми, братцы! — взлетел над общей суматохой тонкий голос.
— Вперед, чтобы вас всех разэтак! — рявкнул Тараканов, и это «заклинание» оказалось сильнее предыдущего.
Дружинники сумели продвинуться, сначала на шаг, затем еще на один… завопил, прикладывая ладони к окровавленному лицу, здоровенный мужик с рыжей бородищей… другой отступил, попытался развернуться, но только помешал соратнику, тут же получившему «ластиком» по голове…
— Аааа! — заорали «опричники», нюхом хищников ощутившие, что ветер начинает дуть в другую сторону.
Мгновение хрупкого равновесия, и толпа ринулась прочь, роняя дубинки.
— Приходько, гоните их, прочие на месте! — тут же вмешался сотник.
Около двух дюжин дружинников, улюлюкая и размахивая «ластиками», ринулись вслед за черносотенцами. Открылось поле сражения, усеянное пятнами крови, выбитыми зубами, а также поверженными бойцами — кто-то был ранен, кто-то лишился сознания, некоторые, с разбитыми головами выглядели просто жутко.
— Так надо врачей вызвать, скорую помощь, — сказал Олег, подавляя тошноту и одновременно чувствуя немного постыдную гордость — все-таки они победили, враг с позором изгнан, несмотря на численное превосходство.
— А они уже приехали, — Тараканов небрежно махнул куда-то назад.
Одинцов оглянулся.
В самом начале переулка, приткнувшись к тротуару, стоял белый автомобиль с красным крестом на борту. Еще дальше виднелись две полицейские машины, люди в серой форме курили, стоя тесной группой, но приближаться никто из них не спешил.
— Так, Махоркин, обеспечь тут порядок, — велел сотник, обращаясь к одному из десятников. — А мы двинем, посмотрим, что там внутри интересного.
Олег поежился, но за Таракановым пошел — он должен увидеть все, это его долг.
В вестибюле под ногами захрустели осколки разбитого зеркала, бросился в глаза висящий на стене большой портрет Николая Второго, изображенного по пояс, в мундире Преображенского полка, шефом которого был этот государь.
— Прямо икона, только свечей нет, — сказал сотник, презрительно сплевывая.
Ну а в коридоре, куда они попали дальше, их встретил, если можно так выразиться, целый иконостас — Александр Третий, похожий на медведя в мундире, его супруга, многочисленные великие князья, начиная чуть ли не с Константина Павловича, бывшего наместником в Царстве Польском сот лет назад, и заканчивая Кириллом и Борисом, что подняли гвардию на бунт в двадцать втором.
Надменные физиономии с холеными усами и бородками, погоны, ордена, парадные сабли…
Не было тут только Николая Николаевича, ставшего последним императором из рода Романовых, и Александры Федоровны, урожденной Алисы Гессенской, германской принцессы из дармштадского рода.
Похоже, этих двоих в Союзе Русского Народа считали предателями.
— Что у нас тут? — спросил Тараканов у «опричника», стоявшего навытяжку у одной из дверей.
— Караульное помещение, — доложил тот. — Дальше что-то вроде канцелярии, затем…
Из-за следующей двери донесся возмущенный женский писк и вскрик «Убери руки!», затем все заглушил зычный гогот.
— Развлекаются, — сотник произнес это почти нежно, но затем тон его стал жестким. — Сейчас не время!
Дверь он распахнул ногой, та со стуком ударилась о стену.
Открылось просторное помещение — несколько столов опрокинуто, всюду валяются листы бумаги, на полу чернильное пятно, и двое «опричников» наступают на зажатых в углу барышень конторского вида.
— А ну отставить, — Тараканов не повысил голоса, но вышло у него достаточно грозно. — Медведев, это, что ли, наши враги, а?
— Э… никак нет. Виноваты, — отозвался тот из «опричников», что покрупнее, но плутоватое выражение на его физиономии красноречиво сообщало, что в своем поведении этот парняга не раскаивается.
— Тогда девушек из здания проводить с извинениями, — сотник изобразил светскую улыбку. — И заняться делом!
— Так точно!
В очередном помещении обнаружился архив — толстые папки на стеллажах, пачки газет, запах книжной пыли, решетки на окнах. Тут дружинники то ли не успели порезвиться, то ли не нашли это место достаточно интересным для приложения молодецкой удали, но все осталось нетронутым.
Тараканов оглядел архив безо всякого выражения, зато в следующей комнате, оказавшейся кабинетом, оживился.
— О, сейф! — воскликнул он, радостно потирая руки. — Тащи сюда этого, толстого!
Приказ относился к сопровождавшему их «опричнику», и тот, отдав честь, исчез в коридоре.
Вскоре оттуда вновь донеслись шаги, на этот раз уже нескольких человек, и в комнату впихнули осанистого предводителя московского СРН.
— Но как вы можете?! — воскликнул он, судорожными глотками ловя удравшее дыхание. — Мы же патриоты, как и вы!
— Запомни раз и навсегда, отожравшаяся на народной крови гнида, — сотник подошел вплотную, и при каждом слове тыкал предводителя черносотенцев длинным пальцем в грудь. — Мы не против, что цари, императоры и всякие прочие аристократические выблядки правили страной в прошлом, но вот в будущем им места нет. Провозглашая своим лозунгом национальную русскую культуру, евразийство идейно отталкивается от всего послепетровского, санкт-петербургского периода русской истории!
Ого, цитата из «Наследия Чингисхана», и почти точная.
Да, похоже, что офицеров Народной дружины натаскивают не только на уличные драки и погромы.
— Но сейчас речь не об этом, — продолжил сотник. — Посади-ка его за стол… Ага, вот так. Видишь, вон ту штуковину? — и он указал в угол, где виднелась массивная туша сейфа. — Интересно было бы взглянуть что внутри.
— Но это же не мои деньги! — воскликнул осанистый, глаза его округлились. — Взносы!
Он уже не кричал, наполовину визжал, наполовину плакал, и Олегу было неловко на это смотреть. Очень хотелось выйти или хотя бы отвернуться, но он заставлял себя смотреть… нельзя показать, что он слабее «опричников», что он кабинетный рохля, бесхребетный болтун из ведомства Паука.
— Это деньги народные, — Тараканов взял со стола тяжелый шар из зеленоватого камня, исполнявший, похоже, роль пресс-папье, — так пусть они и послужат народному делу… Ключ. Мне нужен ключ, понимаешь?
— Нет! Нет! Я не могу! — предводитель СРН запыхтел, пытаясь вырваться, но его держали двое «опричников», и держали крепко, один не давал выбраться из кресла, второй прижимал руки к столу.
— Зато я могу, — и сотник обрушил шар на столешницу, под ней хрустнуло.
Осанистый взвыл.
Олег с запозданием сообразил, что Тараканов расплющил здешнему хозяину мизинец на левой руке.
— У тебя осталось девять пальцев… интересно, во сколько ты оценишь этот ключик? — сотник говорил спокойно, даже равнодушно. — Сам говорил, что деньги не твои… Чего жалеть?
— Я, пожалуй, пойду… — сказал Олег, чувствуя, как кружится голова.
Нет, и все-таки это не его дело — смотреть, как уродуют людей, пусть даже идеологических противников, тех, кто многие годы стоял, да и сейчас еще стоит на пути ПНР, травил евразийцев при каждом удобном случае.
Тараканов равнодушно кивнул:
— Конечно… Ну что, гнида, где ключ?
Олег поспешно выскочил в коридор.
Выбравшись на улицу, обнаружил, что скорая помощь подъехала ближе, и врачи грузят в нее пострадавших.
— Что там, внутри? — спросил один из двух полицейских, куривших уже у самого крыльца.
— Э… беседа, — сказал Олег, и тут из окна кабинета донесся нечленораздельный вопль.
— А, понятное дело, — страж порядка, находившийся в чине поручика, затянулся, как ни в чем не бывало. — Главное, чтобы пожара не было, и соседние дома не пострадали, ну а в остальном, хе-хе, пусть беседуют.
— Это вам так приказали?
— Ага, причем с самого верха, — поручик потыкал папиросой куда-то в небо, имя в виду то ли директора департамента полиции, то ли самого министра внутренних дел. — Не вмешиваться. Правильно, я считаю, давно пора прибрать всю эту сволоту к рукам… ишь, патриоты вшивые.
— Во-во, — поддакнул его соратник, совсем молодой, едва старше двадцати.
— Служили мы всю жизнь республике, государству… — продолжал болтать страж порядка. — Да только что такое то государство? Исполинский трест, акционерное общество, предприятие. Главная задача — денег побольше из народа выкачать, что при империи, что после семнадцатого. Может быть, вы что-то новое сумеете построить.
— Во-во.
Тут окончательно пришедший в себя Олег обратил внимание, что в переулок начали стягиваться любопытные, и за пределами оцепления из дружинников скопилась настоящая толпа.
— А вы что, статью будете писать? — полюбопытствовал поручик.
— Хм, посмотрим, может быть и статью, а может еще что-нибудь…
Масштабная драка, настоящее побоище, разгром московского отделения Союза Русского Народа — это может стать основой для чего угодно, даже для пьесы, где главным героем будет молодой дружинник, влюбленный в некую девушку, что вынуждена, скажем, работать на похотливого жирного урода из СРН и терпеть его домогательства.
Загудел клаксон, потом еще раз, толпа раздалась в стороны, открывая большой черный автомобиль.
— Проклятье, — пробормотал Олег, сообразив, что знает эту машину. — Министр?
— Что? — поручик напрягся, отшвырнул сигарету.
— Во-во… — его соратник замер с открытым ртом.
Автомобиль миновал оцепление и замер, открылась дверца, и на мостовую ступил Штилер — в безупречном сером костюме, с бриллиантовой запонкой в галстуке, и с усмешкой на физиономии.
Внутри здания появление высокого начальства тоже не осталось незамеченным, на крыльце возник Тараканов.
— Ох, черт! — воскликнул он. — Я хотел сказать, какая радость… Вы знали, что он будет?
Олег покачал головой.
Нет, он о подобном и помыслить не мог — чтобы сам Паук явился сюда? Зачем?
Министр подошел легкой походкой, протянул руку:
— Ну что, как тут у вас?
— Полный порядок, — ответил Олег.
Сотник же по-военному приложил ладонь к фуражке и отрапортовал:
— Поставленное вождем партии задание выполнено, опорный пункт идеологического противника ликвидирован, попытки агрессивного нападения на нашу мирную манифестацию с успехом отражены.
Штилер хмыкнул, оглядывая мостовую, где еще были видны капли крови и выбитые зубы.
— Мииирную? — спросил он. — Да вам, товарищ, надо у нас в министерстве работать. Хоооотите?
Тараканов улыбнулся, показывая, что шутку оценил.
— Много пострадавших? — поинтересовался министр. — И народ собрался, я смотрю.
— Народ недолго и разогнать, ваше высокопревосходительство, — вмешался поручик, выглядевший уже не апатичным и равнодушным, а подобострастным и готовым услужить.
Да, этот парень понимал, в чьих руках теперь сила и власть.
Олег слышал от приятелей в аппарате партии, что ранней весной этого года началось стремительное разбухание ПНР — сомневающиеся, колеблющиеся, не определившиеся до конца и просто приспособленцы, все дружно уверились, что Огневский прочно сидит на своем месте, и что страной управляет больше он, чем престарелый президент, и стройными рядами, толкаясь локтями, бросились вступать.
Это выглядело с одной стороны радостно, а с другой — немного противно и тревожно.
Если раньше, встретив товарища по партии, ты был уверен, что перед тобой — идейный, проверенный годами испытаний боец, то сейчас билет и значок ПНР не значили ничего, ими мог обзавестись кто угодно.
Оставалась довольно слабая надежда, что всю эту серую массу удастся перевоспитать усилиями того же ведомства Штилера.
— Зачееем разгоняяять? — протянул Паук, глядя на толпу с тем выражением, с каким волк смотрит на встреченного в лесу козленка. — Люди пришли сюда по доброй воле… порадуем их!
Он развернулся и зашагал обратно, а через мгновение вскочил на подножку автомобиля.
— Что он собирается делать? — спросил Тараканов, явно испытавший облегчение, когда начальство несколько удалилось.
— Говорить, — отозвался Олег.
Большеголовый и сутулый, с ранней сединой в волосах, министр выглядел много старше своих тридцати двух, порой его можно было принять за шестидесятилетнего, и тем больше поражала бешеная энергия, неведомо откуда появлявшаяся в этом хилом теле, когда Штилер оказывался в роли оратора.
Нет, он не рвался на трибуну, предпочитал оставаться в тени, но когда нужно, умел выступить не хуже Огневского.
— Свободные граждане великой России! — прогремел над переулком мощный голос, принадлежавший вроде бы уже не Пауку, и толпа затихла. — Посмотрите вот туда! Посмотрите!
В изящном жесте взлетела рука, указывая на здание Союза Русского Народа, с выбитыми стеклами выглядевшее довольно жалко.
— Что вы видите? Логово врагов, раздавленный гнойник на здоровой коже народа! — министр нагнетал эмоции, и только Олег, наверное, понимал, что эти эмоции не являются истинными, что они базируются на тонком расчете, на выверенном балансе интонации и точно подобранных словах.
Штилер, сам, если судить по фамилии, вряд ли принадлежавший к коренной национальности, принялся петь дифирамбы русским, искусно вплетая в свою речь мысль, что не всякий патриотизм является истинным, и что некоторые, называющие себя патриотами, на самом деле слуги романо-германского шовинизма…
И когда он картинно вопросил «С кем вы, с нами или с ними?», толпа зашлась в экстазе.
— С вами! Слава! Ура! Дави черносотенных! — завопили сразу в нескольких местах.
Олег в этот момент испытал гордость и восхищение — большая честь работать с этим великим человеком, настоящим мастером, в руках которого человеческие души что мягкая глина. Впечатление не испортило даже то, что на лице спрыгнувшего с подножки министра на миг возникла презрительная гримаса.
— Ну, как это было? — небрежно поинтересовался Штилер, возвращаясь к крыльцу.
— Хорошо, — сказал Олег, зная, что открытой, совсем уж грубой лести Паук не оценит.
— Великолепно! Великолепно! — зашелся в восторге полицейский поручик.
— Лучше и невозможно, — подвел итог сотник Тараканов.
— Нууу, я в себе и не сомневался, — проговорил министр. — Завтра жду соображееений. Возможные варианты, как мы можем все это описать и использовать…
Олег кивнул, стараясь выдавить хоть каплю воодушевления.
Выходит, он должен либо возвращаться отсюда в контору и сидеть там допоздна, либо прибыть на работу пораньше, и это в субботу… Анна будет недовольна, и это еще мягко сказано, придется в очередной раз убеждать ее, что это в последний раз, что в конечном итоге, это его долг!
Перед партией, народом и страной!

Под хмурым небом осени. 6

2 октября 1938 г. 
Нижний Новгород 
Кириченко ждал в вестибюле, сидел в кресле напротив стойки портье и читал «Империю».
Олег увидел его еще с лестницы, на миг возникло малодушное желание остановиться, вернуться в обманчивое уединение гостиничного номера, запереть дверь и никогда больше не выходить…
Вчера он опозорился по полной программе.
Упал в обморок прямо в ГЖУ, во время допроса, и не важно, что виной всему был жуткий приступ головной боли — местные «опричники» по этому поводу не в курсе, они, в отличие от Ованесяна и Голубова не читали медицинское заключение на приписанного к специальной рабочей группе статского советника.
Для них он теперь слабак, штатский неженка, человек низшего сорта…
Проклятье, проклятье, проклятье!
Олег невольно замедлил шаг, прикусил губу, но не остановился, двинулся дальше вниз — нет, в номере не отсидеться, он должен испить эту чашу до дна, пройти свой крестный путь, доказать всем, и себе, и высокомерному темнику, что он полноценный человек, что он чего-то еще стоит в этой жизни.
Вчера ему вызвали жандармского врача, и тот с перепуга вколол пациенту какую-то хрень, от которой сегодня все тело ломило, и казалось, что по тебе бегают сотни мелких букашек, щекочут кожу лапками.
Но голова, слава богу, не болела.
— Доброе утро, — сказал Кириченко, опуская газету. — Отличная передовица Штилера. Совершенно не представляю, как он это делает, но создается впечатление, что правительство ничего не скрывает от народа, ни возможных проблем, ни реальных трудностей, откровенно беседует с каждым читателем, и при этом позволяет ему иметь свое собственное мнение. Интересно, министр сам их пишет?
— Сам, — ответил Олег, с облегчением вздыхая.
Про вчерашний позор тысячник решил не вспоминать, сделать вид, что ничего не было, и то хорошо. Но доклад о том, что произошло, наверняка ушел в управление имперской безопасности, и лег на стол начальнику штаба ОКЖ, так что об этом случае еще напомнят, ткнут мордой…
— Сам, — повторил он. — О чем там в этот раз?
Написание субботней передовицы Паук не доверял никому, раз в неделю на несколько часов запирался в кабинете с одним из референтов, чья задача заключалась в подаче справочной информации, и истово работал, чтобы на следующий день его статью читали от Камчатки до Вильно, от Мурманска до Тегерана, в кафе и конторах, в казармах и сельских клубах… да и за пределами империи «Империю» распространяли, причем в немалом количестве, большем, чем весь тираж у иной газеты попроще.
— Внешнеполитическая обстановка — крепим дружбу с народами Азии против агрессивных европейских империалистов, сбросим иго рабства с колоний, арабское население приветствует наши освободительные войска в Ираке, ширится повстанческое движение в Индии и Бирме… Ничего необычного, но все равно интересно.
— Понятно, — Олег мгновение помедлил, прежде чем спросить: — Что нас ждет сегодня?
— Загородная поездка, — Кириченко поднялся, положил газету на журнальный столик. — Отправляемся немедленно, все расскажу в дороге.
Пока они шли через вестибюль, Олег старался не смотреть в сторону льстиво улыбавшегося портье — тот вчера видел, как привезли постояльца из двадцать седьмого номера, и наверняка подумал, что «важная партийная шишка зашла в кабак погулять с певичками, ну и пережрала коньяка».
А ведь так со стороны посмотреть, и вправду важная шишка — значок «испивших мутной воды», записался как статский советник, компанию водит с тысячником НД и полковником жандармов… и не будешь же ты объяснять каждому, что все это совершенно ничего не значит?
Ледяной туман, наброшенный на город точно саван, со вчерашнего дня вроде бы даже стал гуще, сочившийся через прорехи в невидимом небе гнилой дождь никуда не исчез, а к прочим «радостям» добавился ветер, вроде бы не сильный, но пронзительный, точно взгляд «опричника».
Машина, к счастью, ждала их прямо у крыльца гостиницы, та же самая, что и вчера, и позавчера, с тем же громилой-водителем явно из бывших погромщиков-дружинников двадцатых.
— Распелся у нас гусь Павлов, птицей райской просто, — сказал Кириченко, когда они сели, и автомобиль двинулся с места, — когда ему намекнули, что мы можем его женой и сыном заняться. Понятное дело, что на самом деле их никто бы не тронул, жестокость должна быть целесообразной. Не надо морщиться, товарищ, без жестокости при построении нового никак. Инженер этот на самом деле существо иной биологической породы, зараженное ядом европейского мистицизма, неспособное усвоить евразийские идеи, он враг, опасный и жестокий, один из розенкрейцеров…
Олег не морщился, он сидел неподвижно, и чувствовал себя скорее мертвым, чем живым — почти ощущал, как разлагается его плоть под пока еще целой кожей, как вгрызаются в нее могильные черви, как сырая земля набивается в рот. И это при том, что физически был почти в порядке, нога и спина не беспокоили, даже палку не взял сегодня… разве что только вчерашний приступ.
— Не забывай, что они пытались убить нас с тобой! — напомнил Кириченко, обернувшись. — Оно того не стоит… Так вот, запел он, и назвал некоторые имена… Михаил Владимиров, Кирилл Башкиров, Юрий Ковлейский. Тут же стали проверять — сплошь выпускники агрономического факультета местного университета, и ни одного не смогли вчера найти! Инженер-то выдал лишь тех, кого нам не достать, так он думал, по крайней мере, — в голосе тысячника прозвучало торжество. — Кто давно уехал неведомо куда, кто узнал об аресте соратника и на дно залег, но в числе прочих был некто Николай Иванович Проферансов, арестованный еще пять лет назад по одному делу… Так вот только откуда Павлову знать, что этот человек еще не умер, и не получил пулю в затылок, а находится в заключении, причем в пределах области?!
— Так мы едем?.. — Олег осекся.
— В фильтрационный лагерь «Оранки-74», расположенный в Богородском районе, — сообщил Кириченко таким тоном, словно им предстояла развлекательная экскурсия.
Вот тебе и «загородная поездка»…
О лагерях Олег знал, о них знала все страна, их существование не скрывали, и в некоторые, например расположенный под Москвой «Ивановка-22» или в казанский «Торфяное-07» порой водили иностранных журналистов, тщательно отобранных, само собой, чтобы показать, как там с помощью труда перевоспитываются «враги народа и государства».
Вот только об «Оранках-74» он до сегодняшнего дня не слышал, и вряд ли они принадлежали к числу выставочных заведений.
— Добыть разрешение на посещение было непросто, — Кириченко продолжал болтать. — Лагеря — это вотчина Омельянчука, так что пришлось звонить самому Голубову, чтобы вопрос решить.
Да, начальник административно-хозяйственного управления НД, вождь экономики «опричнины», упрямый хитрый хохол не терпел, когда кто-то самовольно посягал на область его ответственности, и если и боялся кого, так разве самого Огневского, ну и может быть, Хана.
— Да, Павлов кое-что сказал, но вот только… — тысячник закряхтел. — Ума ни приложу. Откуда он сумел этот ножик достать? В камеру имеют доступ только наши, и для чего кто-то будет помогать подозреваемому сводить счеты с жизнью? Глупо, оно того не стоит…
Надо же, инженер сумел обмануть охрану и ускользнуть от допросов туда, куда не дотянутся лапы «опричников». Но как он это сделал?.. укрыть что-то при том обыске, что учиняют жандармы, невозможно, они и в рот тебе залезут и в прочие отверстия, и одежду по швам прощупают…
Странно.
Мелькнули трубы построенного на окраине завода, Арзамасский проспект превратился в шоссе того же имени, потянулись угрюмые, окруженные грязью и лужами бараки, где наверняка жили привезенные из деревень рабочие, а затем Нижний Новгород остался позади.
— …Проферансов этот — интересный персонаж, — рассказывал Кириченко. — Осужден. Причем дело идеологическое, но на всех допросах ухитрился промолчать о том, что причастен к какому-то тайному ордену, а ведь у нас на допросах ничего не утаивают…
«Это точно, — подумал Олег. — В руках жандармов и немой заговорит».
Машина мчалась по пустынной дороге, за обочинами простирались голые, черные поля, дальше виднелся лес, безрадостный, растопыривший крючья голых ветвей. Из динамика включенного водителем радио Утесов пел про утомленное солнце, что прощалось с морем, а вокруг ветер гонял над черной землей клочья серого тумана, и дождь монотонно барабанил в ветровое стекло.
Где-то через час съехали с трассы, и ход пришлось замедлить — начали попадаться выбоины, трещины в асфальте, настоящие воронки, как от снарядов. Да, этих мест не затронула программа дорожного строительства, громогласно провозглашенная вождем и премьер-министром на Великом Курултае, что прошел четыре года назад на территории бывшей Монголии.
Очередной поворот, еще один, справа открылась вырубка.
— О, это что еще? — бросил Кириченко, и Олег понял, что навстречу им движутся две запряженные людьми телеги.
Подъехали ближе, стало видно, что «конями» работают изможденные мужики в черно-белых полосатых одеяниях. Около дюжины тянули за постромки, еще по несколько толкали сзади, а с боков шагали охранники в серых шинелях, размахивали нагайками вроде той, что так любил таскать Голубов.
Но на них Олег не смотрел, его взгляд притянуло то, что лежало на телегах.
Через борта свешивались худые грязные ноги, руки, головы, похожие на обтянутые кожей черепа.
— А ну останови, — велел Кириченко, и когда автомобиль притормозил, открыл дверцу.
Внутрь машины ворвался промозглый холод, туман и ветер, и Олегу показалось, что он ощутил запах мертвечины, разлагающейся плоти… хотя этого не могло быть, тела выглядели свежими!
При виде начальства обладатели серых шинелей вытянулись, телеги замерли.
— Что тут у вас такое? — спросил Кириченко.
— Везем хоронить умерших, ваше высокоблагородие! — отозвался рыжий мордастый охранник.
— Это что, у вас каждый день столько дохнет?
— Никак нет, — рыжий осклабился, показав гнилые зубы. — Сегодня ночью эшелон пришел. Привезли к нам разных тут… Ну и по обыкновению, тех, кто для работы годен, мы оставили, негодных же в расход пустили, все равно они тут и недели не протянут, доходяги…
— Понятно. Ну, продолжайте, — и тысячник сел обратно в машину.
Охранники замахали нагайками, запряженный в переднюю телегу высокий мужик получил по спине, но не сдвинулся с места, упал на колени, а затем и вовсе рухнул лицом в дорожную грязь. К нему подскочили сразу двое в серых шинелях, заорали, начали пинать, рыжий потащил из кобуры револьвер.
Олег закрыл глаза, но даже под опущенными веками остались разноцветные пятна — квадратные нашивки на груди, единственный яркий элемент в одежде заключенных, розовые, синие, зеленые, фиолетовые…
— Что это обозначает? — спросил он, борясь с накатывающей волнами дрожью.
Неужели температура… он простудился?
Нет, просто отвращение переполнило душу, достигло такой силы, что начало проявляться телесно.
— Что именно? — уточнил Кириченко. — А, нашивки? Опознавательные знаки для охраны. Чтобы сразу было видно, с кем имеют дело: красный — коммунист, желтый — эсер, голубой — гомосексуалист, ну и так далее, всех я не помню.
Автомобиль начал замедлять ход, и Олег открыл глаза.
Дорога упиралась в арку ворот, над которыми когда-то раньше находился крест, но теперь его не было, зато висел на распорках транспарант с надписью «Должно возвеличивать и уважать чистых, невинных, праведных!».
Цитата из «Ясы», еще древней, Чингисхановой… и как издевательски она тут выглядит!
Створки были прикрыты, перед ними стояли двое охранников в тех же серых шинелях, но уже с винтовками. В стороны от арки уходила каменная стена, обшарпанная, местами покосившаяся, закрепленная сверху на штырях колючая проволока выглядела новой. Справа к ней была пристроена караулка, слева торчала вышка, на ее площадке под навесиком прохаживался часовой, блестел стеклянный глаз прожектора.
За стеной качались на ветру голые березы, меж их стволов серели здания в два или три этажа, и надо всем поднимались лишенные крестов купола большого храма.
— Тут монастырь был когда-то, — сказал Кириченко. — Но его еще при Витте закрыли. Пустовал долго, ну а потом его наши прибрали… чего зря такому месту удобному пропадать? Станция железной дороги неподалеку…
Один из охранников подошел к машине, и тысячник вынужден был прерваться.
Он опустил стекло в дверце, предъявил какие-то бумаги, и совсем еще молодой парнишка в серой шинели принялся их изучать.
«Каково это — служить в таком месте? — подумал Олег. — Мимо тебя провозят трупы. Проводят колонны заключенных, и ты держишь в руках оружие, должен быть готов выстрелить. Всегда, в любой момент. Что нужно, чтобы не сойти с ума? Искренняя, сильная вера в то, что это необходимо, что без подобного не обойтись, что все это враги, и лучшего они не заслужили?»
С трудом верится, что все здесь — фанатичные евразийцы, хотя могут встречаться и такие.
Но вера должна быть подкреплена обычной жестокостью, жаждой власти, что есть почти у каждого человека — ведь так приятно чувствовать себя высшим существом, каждое слово которого является законом…
И сила приспособления — человек способен привыкнуть к тому, что изначально кажется мерзким, непереносимым.
— Можете проезжать, господин полковник, — сказал охранник, и отдал Кириченко честь. — Ближайший корпус… вон тот, до конца, и налево перед складом… это собор бывший, ну и там увидите указатель.
Ворота заскрипели надрывно, створки разошлись в стороны, и Олег оказался на территории лагеря «Оранки-74». Стало видно, что сторожевые вышки вроде той, что осталась позади, окружают его со всех сторон.
Здания монастыря, в отличие от ограды, выглядели недавно отремонтированными, все окна были в решетках. Там и сям виднелись группы людей в черно-белом, они мели дорожки, таскали что-то в носилках, и рядом с каждой маячили двое-трое охранников в сером, с нагайками и пистолетами.
Над дверями собора красовалась аккуратная вывеска «Склад».
— О, а вон и плац, — сказал Кириченко, указывая в ту сторону, где за корпусами пряталось свободное пространство. — Все как положено по инструкции, ну я почему-то и не сомневался.
Администрация помещалась в двухэтажном здании под серой шиферной крышей. Охраняли ее двое часовых, а у крыльца стояли рядом роскошный «Линкольн», армейский вездеход «НАЗ» и тяжелый трехосный грузовик.
— Так, приехали, — и тысячник первым выбрался наружу.
Олег без особой охоты последовал его примеру.
Скрипнула дверь, на крыльцо выбрался невысокий, узкоглазый тип в форме «опричнины», радушно заулыбался, замахал ручонками — похоже, встретить гостей решил сам комендант лично. Но Одинцов посмотрел на местного хозяина мельком, его взгляд притянула группа заключенных, которых двое охранников гнали мимо.
Точнее, один из них.
— Виктор! Торопец! — крикнул Олег, на мгновение забыв, где именно он находится. — Ты?
Высокий, могучий заключенный, что до этого шел так же, как все, сгорбившись и вжав голову в плечи, вздрогнул, сбился с шага и принялся озираться, глаза его расширились, брови взлетели к волосам.
— Куда, тварь! — взвизгнул ближайший охранник, замахиваясь нагайкой.
Олег сделал несколько шагов, краем глаза заметил, что один из часовых на крыльце вскинул винтовку. Сердце замерло от ужаса — сейчас прозвучит выстрел, и пуля пойдет в цель… вот только кто станет этой целью, Виктор или он сам?
Наверняка посторонним запрещено разговаривать с заключенными.
— Всем стоять! — новый голос, хриплый, прокуренный, донесся от здания лагерной администрации. — Полковник, а ну потрудитесь объяснить, кто этот человек, и почему он нарушает распорядок?
— Успокойтесь, оно того не стоит… — успокаивающе заговорил Кириченко.
А Олег все смотрел, не в силах отвести взгляд… и до сих пор не мог поверить.
Виктор Торопец, вступивший в ПНР в двадцатом, делегат ее первого съезда, одно время возглавлявший партийный сектор экономики и вроде бы даже претендовавший на место товарища министра торговли и промышленности… здесь?
— А, вон как, — вновь заговорил комендант. — Прапорщик, заключенному разрешена беседа.
Охранник с видимой неохотой опустил нагайку и, отходя в сторону, рявкнул что-то.
Торопец медленно, недоверчиво поглядывая по сторонам, двинулся к Олегу, и только подойдя к нему вплотную, позволил себе улыбнуться.
— Ты что здесь делаешь? — спросил он.
— Хм, я то же самое хотел узнать…
— Ну со мной-то все ясно, или ты не слышал, что меня замели в тридцать четвертом? Большой Заговор, все дела, — Торопец был такой же высокий и мощный, как и раньше, и похудел вроде бы не особенно, но вот внутренняя сила, что раньше наполняла его тело, куда-то ушла, взгляд потух, в темных волосах появилась седина, а лицо избороздили морщины. — Покурить найдешь?
Олег покачал головой — сигарет у него не было, а про то, что Виктора взяли в числе многих других, обвинив в причастности к масштабному заговору, раскрытому в Петрограде, он конечно слышал, но никогда не думал, что того признали виновным, наверняка подержали какое-то время, а потом выпустили, отправили с глаз долой на мелкую должность куда-нибудь в Туркестан или Манчжурию…
Нет, не выпустили.
— Эх, жаль, раньше я не курил, да тут одна радость — вкус табака почувствовать, — разговаривал Торопец тоже не так, как раньше, торопился, словно опасался быть в любой момент прерванным, косил по сторонам. — Три года уже здесь после Шлиссельбурга, ничего, не сломали меня.
— Почему этот… ну? — и Олег поднял руку, почти коснувшись нашивки на груди Виктора.
— Черный? Да потому, что я раньше был своим, да только предал, — Торопец сплюнул. — Огрызок священного знамени, которому я поклонялся столько времени, служил истово, верно. Исполнял приказы, думая, что голосом того, кто их озвучивает, говорит сам вождь… Порядочность и закон, вот чего мне хотелось увидеть в новой стране, а получил я лишь сомнения в том, что эти слова вообще знакомы тем, кто возглавил нашу империю…
— Так ты и в самом деле?..
— Участвовал в заговоре? Нет, я лишь разочаровался, утерял веру, — Виктор сплюнул опять. — Только и это уже является преступлением в нашем государстве, но ничего, недолго ему осталось.
Олег удивился:
— Почему?
— Ты искренне веришь, что мы выиграем эту войну? — лицо Торопца перекосила злобная ухмылка. — Каждый вечер включают громкоговоритель, мы прозвали его мордой Штилера, и мы слушаем, слушаем, так что я знаю, что творится за оградой… Россия велика и сильна, да, но против целого мира ей не выстоять.
— Но у нас же есть союзники… — проговорил Олег.
— Конечно, есть — Сербия, Черногория и Болгария, да еще босоногие повстанцы по всей Азии и Тайское королевство, если с ним удастся договориться. Невероятно могучая коалиция. Зато против — Англия, Япония и Франция, а скоро к ним присоединится Германия, Вильгельм Третий спит и видит, как отомстить за унижение своего деда, и Штаты не останутся в стороне, нет, об их нейтралитете нет смысла даже мечтать. Неважно, что мы вышли к Индийскому океану и захватили Проливы, скоро осадим Порт-Артур и протянем лапы к Адриатике, в конечном итоге исход войны решит экономика… Чтобы твоя армия имела возможность сражаться, нужно около двадцати различных веществ, от таких общеизвестных, как уголь, нефть и железо до специфических вроде алюминия, глицерина и серы… У нас есть много всего, но не хватает сурьмы, а без нее невозможно производить сталь для танков, пушек и кораблей, недостаточно никеля — это производство боеприпасов, резины — а это транспорт, серы — производство взрывчатых веществ и меди…
— Ладно-ладно! — поспешно сказал Олег, останавливая эту лекцию. — Ты сам как?
— Нормально, лучше не придумаешь, — Торопец сплюнул в третий раз. — Как на курорте. Подъем в пять, перекличка в шесть, кормят ржаной баландой и обмылками от мяса по праздникам, по малейшему поводу бьют… за этот разговор мне еще достанется сегодня, и так достанется, что буду харкать кровью, провинишься — тебя порют, и удары надо отсчитывать самому, и громко, если собьешься, то все заново, могут посадить в карцер, зимой это верная смерть, летом там можно и уцелеть. Совсем плохо себя поведешь, то повиснешь на перекладине, и все, считай, ты остался без рук… Работаем точно проклятые, от пилы и топора кровавые мозоли, а стволы деревьев, сучья и пни мне даже по ночам снятся…
— Правда, НД в последнее время, если по новостям судить, влияние теряет, — продолжил Виктор. — Вон, в Восточную Европу их армейские не пустили, генеральный штаб от Огневского добился указа о том, что жандармам запрещено туда соваться… Плевок в морду Хана, ха-ха! Отдадут нас Померанцеву в МВД, все лагеря, да только нам легче от этого не станет…
Он постоянно вздрагивал и оглядывался, по усвоенной в лагере привычке ожидая удара или окрика.
Олег должен был что-то испытывать, гнев, отвращение, ярость, но он не чувствовал ничего. Стоял, будто каменный, словно тот источник в глубинах души, откуда берут начало все эмоции, и положительные и отрицательные, не просто пересох, а занесло песками пустыни, закрыло барханами.
— А ну, хватит! — рявкнул комендант. — Прапорщик, увести заключенного.
— Давай, удачи, — Торопец оскалился. — Может быть, увидимся, и даст бог, не здесь.
Виктор подмигнул и засеменил обратно, туда, где перетаптывались с ноги на ногу его товарищи по несчастью. Охранник гаркнул, щелкнула плеть, и они заторопились прочь, не смея даже поднять взгляда.
Олег же развернулся и пошел к крыльцу, где ждали его двое в черной форме.
— Этот человек вам знаком? — поинтересовался комендант, на плечах которого красовались погоны полутысячника.
Чин у него меньше, чем у Кириченко, но в пределах этих стен он царь и бог.
— Доводилось сталкиваться, — сказал Олег, — еще до его измены… давно.
— Это подполковник Дериев, — сказал тысячник. — Статский советник Одинцов.
Комендант кивнул и гостеприимно повел рукой:
— Прошу, товарищи, заходите.
В администрации оказалось почти уютно, по крайней мере тепло и сухо — приглушенно бубнил радиоприемник в углу, красовался на стене неизбежный портрет Огневского, на подоконнике стояли горшки с геранью и даже клетка, в которой прыгала и свистела бодрая канарейка.
— Люблю птиц, — сказал Дериев, опускаясь в свое кресло. — А ну, излагайте дело.
Он выслушал Кириченко, просмотрел привезенные тем бумаги, и задумчиво почесал коротко стриженую голову.
— Этот тип вроде бы жив, но он не здесь, не на основной территории, тут у нас для привилегированных… Простые у нас находятся в «Монастырке», это четыре километра к югу.
— И там все… так же, как тут? — спросил Олег, которому слово «привилегированные» резануло слух.
Если Виктор говорил правду… то как обходятся с простыми заключенными?
— Почему так же? — комендант понял вопрос по-своему. — Там стен нет, поэтому иначе. Проволока в три ряда, между ними собаки бегают, «консервы» живут в полуземлянках… а вообще у нас все как положено по инструкции, в каждом помещении — свой староста из надежных, особые стукачи есть, а по культурной части даже оркестр имеется.
Он ухмыльнулся — похоже, что с оркестром у Дериева были связаны приятные воспоминания.
— Это очень интересно, но… — вмешался Кириченко.
— Ага, сейчас, — Дериев взял со стола колокольчик и позвонил.
В кабинет вошел высокий сотник с изрытым оспой лицом, щелкнул каблуками, вытягиваясь по стойке смирно.
— А ну доставьте сюда Проферансова из «Монастырки», живым и способным говорить, — приказал комендант.
— Есть! — сотник откозырял и испарился.
— Какое-то время все равно придется ждать, — Дериев посмотрел на Олега, и тому стало не по себе — раскосые темные глаза хозяина лагеря были холодны как лед и лишены всякого выражения. — Сейчас я вас кофе напою, а потом, если не возражаете, то я бы попросил вас, статский советник, выступить перед персоналом… Вы ведь из министерства мировоззрения? Расскажете моим парням что-нибудь воодушевляющее, полезное… А то нам присылают время от времени агитаторов, лекторов всяких, да только они такую муру несут обычно, от скуки аж скулы сводит.
— Ну… э, — Олег замялся.
Он очень давно не выступал на публике, и честно говоря, боялся, что ораторский навык пропал, что после контузии не сумеет говорить так же гладко и связно, как раньше. Кроме того, он не готовился, и только полный идиот и невежа может думать, что яркие речи произносятся экспромтом.
Наверное, произносятся, если у тебя такой же талант, как у Огневского, но не всем дано подобное.
— Ну, хорошо, — сказал Олег, понимая, что отказаться нельзя и все же презирая себя за это согласие.
Опять показал слабость, не сумел сказать «нет».
— Замечательно, — комендант просиял. — Пойду, распоряжусь насчет кофе.
И он вышел из кабинета.
— Правильно, что не отказал, нам пока необходимо расположение этого «товарища», — последнее слово Кириченко выделил, и интонация у него была скорее презрительная, чем уважительная. — Так, посмотрим, что у него тут такое…
Он взял лежавшую на углу стола книжечку размером примерно с устав ПНР, и принялся листать страницы:
— «Правила поведения на территории фильтрационного лагеря „Оранки-74“, приняты и утверждены седьмого мая тридцать третьего года… Статья одиннадцать — нарушитель нижеследующих правил считается агитатором и подлежит повешенью… всякий, кто сообщает подлинные или лживые сведения о лагере, а также распространяет россказни о зверствах для передачи врагам… Статья двенадцать — нарушитель нижеследующих правил считается бунтовщиком и подлежит расстрелу на месте… всякий, кто отказывается работать… всякий, кто кричит, говорит громким голосом…» Мда, действительно все по инструкции, не придерешься.
Тошнота вновь накатила на Олега, и он судорожно сглотнул.
Кириченко положил книжечку на место, и очень вовремя — комендант вернулся, а следом за ним молодой дружинник притащил поднос с чашками и молочником из тонкого фарфора, серебряным кофейником и вазочкой, в которой горкой лежали пряники.
— А ну угощайтесь, — велел Дериев. — Не стесняйтесь… лучшее средство, чтобы согреться. Сегодня холодно…
Кофе оказался на удивление хорошим.
Олег сам не заметил, как допил первую чашку, и гостеприимный комендант тут же налил вторую, продолжая при этом рассказывать:
— Не только лекторов к нам присылают, но и кино привозят… передвижка приезжает. Показывают разное, американские фильмы, наши, хронику военную… Вот она отлично сделана! Чувствуешь, что ты и вправду на передовой.
Олег хорошо знал, как изготавливают эти короткометражки, сколько пленки изводят операторы из рот пропаганды, созданных по распоряжению Штилера еще в тридцать втором… Генералы отчаянно сопротивлялись, не желая допускать людей с камерами в свою вотчину, но потом сдались, и теперь даже самые твердолобые из них признают, что польза от перенесенных на экран сценок из жизни саперов, разведчиков или связистов огромная…
— Газеты привозят… «Империю», «Черный тумен», у нас даже библиотека небольшая есть, — похвастался Дериев. — Все, что рекомендовано нашим начальством и вашим министерством. Только служить у нас все равно скучновато, сами понимаете.
— Нет искушения попросить о переводе? — поинтересовался Кириченко, и потянулся за очередным пряником.
— А ну… нет, как такое возможно? — комендант покачал головой. — Я исполняю приказ. Куда меня поставили, там я и буду, и неважно, что я по этому поводу думаю или чувствую. Иногда от нас, администрации лагеря, требуют невообразимого — в нормальных условиях это и представить себе трудно. Но как только приказ отдан, как ты тут же бросаешься его выполнять, и то, что недавно казалось неосуществимым, оказывается вполне реальным, если поднапрячься.
— И это все… вас не коробит? — не выдержал, поинтересовался Олег. — Что вокруг?
— Ничего приятного в моей работе нет, но я должен ее делать, — Дериев отхлебнул кофе. — Поначалу посещали дурацкие мысли вроде того, что не могут же все эти люди быть виновны… Потом я перестал задумываться, кто такие мои заключенные — враги народа или жертвы ошибки… это решают другие.
Он говорил совершенно спокойно, глядя куда-то в сторону, и наверняка с таким же равнодушным лицом и холодными глазами смотрел, как расстреливают или пытают людей, травят собаками, как грузят на телеги трупы…
Кофе перестал казаться вкусным, и Олег отставил чашку.
— Кодекс чести Народной дружины — безоговорочно следовать приказам, — напыщенно проговорил Кириченко, решивший, похоже, подъесть все пряники из вазочки. — Мысль о неисполнении распоряжения старшего по чину товарища не может прийти тебе в голову, если ты здоров, конечно.
— Именно так, — комендант закивал. — Мы тут на своем месте, ну как, например, печень. Необходимая штука, вроде она грязь выводит из тела, вот и мы в лагерях тем же занимаемся. Государство есть социальная общность, народный организм, и чем меньше в его крови останется вредных примесей, тем легче нам всем будет жить.
Не хватало еще, чтобы этот «опричник», перемазанный в крови с головы до пят, начал рассуждать об общем благе.
— Разрешите ввести заключенного? — спросил, заглянув в кабинет, рябой сотник.
— А ну заводи, — велел Дериев. — Мне выйти?
— Как вам угодно. Если есть желание, то оставайтесь, — любезно сказал Кириченко.
Предполагаемый розенкрейцер Проферансов оказался стар, высок, сутул и изможден до последней степени. Черно-белая одежда заключенного болталась на нем, как на вешалке, на лице виднелись следы побоев, но смотрел он без страха, прямо и открыто, и какой-то свет был в его глазах.
Какой контраст, могучий Торопец, сломанный внутри, лишивший веры, и этот старик… неужели несмотря на годы, проведенные в этом аду, он не озлобился и не ожесточился, сохранил что-то живое в душе?
Нет, невозможно, показалось.
— Проферансов Николай Иванович? — поинтересовался Кириченко, оглядев заключенного с головы до ног.
— Здесь я номер семьдесят одна тысяча сто пятьдесят пять, — басом отозвался заключенный. — Но когда-то меня звали именно так.
— У вас есть два пути из этого кабинета, — сказал тысячник, — обратно в «Монастырку» на муки и верную смерть, или в тюрьму при ГЖУ, где тоже, конечно, не курорт, но условия куда лучше, чем здесь, а в перспективе, при активном вашем сотрудничестве — и освобождение, возвращение к жизни обычного гражданина.
Да, ставки высоки, этот старик после смерти Павлова — единственная ниточка в руках расследования?
— И зачем я вам нужен? — спросил Проферансов.
— Нас интересуют ваши бывшие соратники по тайному обществу розенкрейцеров, отвергнувшие путь духовного преображения мира и сделавшиеся обыкновенными террористами, — Кириченко говорил свободно, легко, но чувствовалось, что он собран, тщательно взвешивает каждое слово.
— Террористами?
— Да. Они причастны к нескольким взрывам, есть погибшие.
— Невероятно, невероятно, но это правда… — лицо Проферансова исказилось от горя. — Господи, что вы творите, черные… правая рука не знает, что делает левая… как все сумел извратить враг мира сего…
«Проклятье. Откажется, — подумал Олег. — Его не сломали… и купить вряд ли получится. Интересно, он в самом деле способен чувствовать ложь?».
Никогда не верил ни в колдунов, ни в чудеса, но в этом старике было нечто такое, что заставляло вспомнить слова Кириченко о «подготовленных магах», и отнестись к этим словам серьезно… хотя нет, разве приличный чародей дал бы себя поймать и засадить в какую-то «Монастырку»?
— Я постараюсь вам помочь, — сказал Проферансов. — Это все нужно остановить.
— Вот и отлично, — тысячник перевел взгляд на коменданта. — Мы его забираем?
Тот кивнул:
— Присылайте машину. Бумаги в порядке, — тут Дериев повысил голос. — Эй, сотник! Забирайте его и подготовьте к транспортировке!
Проферансова увели, и комендант перевел взгляд на Олега.
— Ну что, я отдал приказ свободным от дежурств собраться на втором этаже, — сказал он. — Там у нас что-то вроде клуба. Вы готовы?
— Да.
Отказываться поздно, да и стыдно будет вот так отступить.
— Тогда прошу за мной.
«Клубом» называли просторную комнату с книжным стеллажом у одной стены, с трибуной на возвышении вроде сцены у другой. На выстроенных в ряды стульях сидели, болтая и смеясь, «опричники» в чинах от прапорщика и выше.
При виде начальства они дружно вскочили, отдали честь.
— Вольно! — скомандовал Дериев. — А ну, сейчас статский советник Одинцов побеседует с вами, расскажет о том, как смотрит на данный момент министерство мировоззрения и партия, чьим боевым передовым отрядом является Народная дружина… В бою легко увлечься, потеряться, забыть, ради чего мы сражаемся, и вам полезно будет вспомнить, почему мы тут.
Комендант мог вполне сам выступать в роли пропагандиста.
«О чем говорить?» — думал Олег, шагая к трибуне, и исподтишка разглядывая лица слушателей, молодые и чистые, со спокойными глазами, в которых можно прочесть только уверенность в своей правоте.
Как легко быть нерассуждающим автоматом, механизмом, лишь исполняющим приказы… он ощутил укол зависти, а затем стыд.
Когда-то еще не статский советник Одинцов был таким, разве что ему не приходилось избивать людей с помощью кулаков, он проделывал нечто подобное с помощью специально подобранных слов… но какая разница?
Синяки на мозге не заметны внешне, но зато и проходят они дольше.
— Добрый день, — сказал Олег, растягивая губы, чтобы изобразить располагающую улыбку. — Все вы прекрасно знаете, что идет война, и идет она не только там, где рвутся снаряды и ревут моторами танки…
Да, это должно быть им понятно, этим «опричникам», что считают себя солдатами…
Пока аудитория воодушевления не показывала, интереса во взглядах не было.
— Война идет всюду, где сталкиваются идеи, где сталкиваются миры, романо-германский с его культурой, что есть историческая патология, тупиковый путь дегенерации и упадка, и евразийский, молодой и активный, и война эта будет беспощадной, в ней не будет места жалости и сомнениям!
«Боже, что я говорю?» — подумал Олег, ужасаясь.
Чужие слова звенели в голове, отражаясь от стенок черепа, потоком лились с языка, он был не в силах удержать их напор, как прорванная плотина не в состоянии справиться с наводнением… он мог лишь жонглировать цитатами, связывать их в логические конструкции, приводить примеры, говорить, говорить…
И ненавидеть себя за это.
— …в такую эпоху не существует ни правосудия, ни закона, кроме закона силы, что является неотъемлемой частью кровных связей и единства народа!
— Историческая задача — занять весь континент Евразия, подарить свободу братским народам на всем ее протяжении от Адриатического моря до Желтого, от Аляски до Египта!
Хотел быть бездумным автоматом, вот и изображай из себя живой громкоговоритель, «морду Штилера»! Рассказывай, рассказывай им то, во что сам давно не веришь, во что ты просто не в силах более верить!
Доказывай, что ты чего-то стоишь!
Но не таким же путем… ведь должен быть другой!
— Победить мы сможем, только произведя коренной переворот в своем сознании, в своих методах оценки жизни, и построив новое, покоящееся на евразийских предпосылках мировоззрение!
Да, под конец Олег загнул немного лишнего, слишком ушел в теорию, но слушали «опричники» к этому моменту с настоящим интересом, и когда он сошел с трибуны, то был награжден вполне настоящими, живыми аплодисментами… хотя он предпочел бы молчание и презрительные плевки.

Прекрасным майским днем… 6

21 мая 1932 г. 
Казань 
Олег ждал в прихожей, меряя ее нетерпеливыми шагами.
Десять в одну сторону, от двери к большому зеркалу в позолоченной раме, и десять обратно, мимо шкафчика для обуви, мимо длинной вешалки темного дерева, закрепленной немного криво…
С самого первого дня, как они появились в этой квартире, а произошло это не так давно, в январе, он хотел перевесить ее, но так и не нашел времени — работа, работа, постоянная работа, с которой приходишь выжатым, как лимон, и силы остаются лишь на то, чтобы поесть и завалиться спать.
А наследующий день то же самое… и опять… и опять…
«Но зато, — подумал Олег, останавливаясь у зеркала, и оглядывая свое отражение, вполне импозантное в темно-синем костюме, в сером шелковом галстуке и того же цвета перчатках, — теперь у нас есть эта квартира, а не та конура, в которой мы ютились в Москве».
Да, там бы он по прихожей не погулял!
— Дорогая, где ты там? — позвал Олег, повысив голос.
— Сейчас! — донесся приглушенный ответ.
Ну да, женщина она на то и женщина, чтобы заставлять мужчину ждать…
Он вздохнул, вспоминая, как не хотел перебираться сюда, в Казань, в глухую провинцию… Страшно удивился, когда в декабре прошлого года вождь и премьер министр заявил о переносе столицы вовсе не в Москву.
Ну, да, две потрясающих новости тогда всколыхнули народ.
Что правительство переезжает сюда, на берега Волги, и что они вновь живут в империи, в Российской евразийской империи. Огневский, пусть и не сразу, сдержал обещание, изложенное в партийной программе ПНР, и вернул стране гордое имя… позорное наименование «республика» ушло в прошлое.
Хотя все-таки немного странно — империя, и без императора, даже не монархия.
Все ждали, что после смерти Алексеева в сентябре тридцатого назначат досрочные выборы, и понимали, кто победит…
Но вождь поступил хитро — объявил, что место президента будет занято только по завершении шедшей тогда войны с Японией, а пока он станет править как глава правительства. Позже, после заключения Шанхайского мира, никто и не вспомнил об этом обещании — сторонники ПНР по вполне понятным причинам, ну а противники…
Противников у партии к этому времени, по крайней мере внутри страны, почти не осталось.
После «воссоединения» ноября тридцатого, когда марионеточный гетман Василий бежал, русские войска без единого выстрела заняли Правобережную Украину, а Германия ограничилась гневным заявлением МИДа… После неожиданной для всего мира победы в войне с Японией, пусть не особенно яркой, но ознаменованной возвращением Сахалина и отменой некоторых статей Амстердамского мира… После создания новых губерний на месте Манчжурии, Монголии и Северного Ирана, против чего никто из великих держав не возразил…
Многие, кто ранее считал Огневского ничтожеством, а ПНР сборищем мечтателей, радикально изменили свою позицию.
— Вот и я, — сказала Анна, появляясь в прихожей. — Ну как?
— Ух ты! Проклятье! — только и смог произнести Олег.
Давно он не видел собственную жену такой красивой и нарядной…
«Неудивительно, ведь ты очень много лет не давал ей возможности себя показать, — шепнул ехидный внутренний голос. — Когда вы куда-нибудь выбирались? Наверное, еще в те времена, когда жили в Петрограде, ты работал в „Новом времени“ и политикой интересовался лишь по долгу службы».
На мгновение Олегу стало стыдно, но только на мгновение… некогда, нет времени.
— Идем, дорогая, — сказал он, беря супругу под локоток. — Опоздать нельзя.
Ну да, ведь они приглашены на торжественное открытие внеочередного партийного съезда — обычно их собирают раз в три года, и последний был в октябре тридцатого в Минске, но с тех пор слишком многое изменилось…
На улице ждала машина — черная, с открытым верхом, с шофером в красивой форме.
— Прошу, мадам, — сказал тот, открывая перед Анной дверку.
Олег занял место рядом с женой, и они поехали.
Казань, неожиданно для себя обретшая статус столицы, за эти несколько месяцев стала напоминать огромную строительную площадку — старые здания сносят, торопливо роют котлованы для новых, кое-что реставрируют, расширяют улицы, всюду толпы рабочих, грязь и пыль, тяжелые грузовики и подводы.
Но к сегодняшнему дню, а точнее вечеру город приукрасили.
Под ярким солнцем, склонявшемся к закату, сверкали кресты церквей и острые шпили минаретов — зримый символ единства Востока и Запада. Улицы заполняла празднично одетая толпа, съехавшиеся со всех концов огромной страны гости с небольшим вкраплением местных — мужчины в костюмах и форме, женщины в белых платьях и шляпках.
На свежем ветру с Волги хлопали тысячи черных флагов с белым трезубцем, огромные полотнища той же расцветки были развешены так, чтобы спрятать особенно уродливые дыры в земле или остовы возводимых зданий.
Первого мая приняли закон «О гербе и флаге», после чего символика ПНР стала государственной. Ушел в прошлое сине-бело-красный лоскут, сделанная проклятым Петром калька с голландского знамени, символ прогнившей европеизированной империи и слабой республики…
— Ух ты, как красиво! — воскликнула Анна, когда они съехали с Оренбургского тракта, и стало видно озеро Средний Кабан.
Флаги были и здесь — укрепленные на мачтах десятков лодчонок, они отражались в прозрачной воде. Оркестр на дальнем берегу играл государственный гимн, и слышно было, как поют окружившие музыкантов зеваки.
Олег же молча восхитился, когда открылся Дворец Евразии, грандиозное здание, с невероятной быстротой построенное на берегу Волги, немного к северу от старого Речного порта. Комплекс возвели на прямоугольной платформе, словно древнегреческий храм, в сторону реки разместили уступы террас, проложили новые дороги.
Причалы собирались перенести, чтобы они не мозолили глаза, вот только не успели.
Дворец выглядел необычно — крыша в виде огромных белых крыльев, и пристройка с вестибюлем словно голова исполинского кречета, внутрь можно попасть через его клюв, вытянутые по вертикали окна, расположенные так, что создается впечатление легкости, кажется, что вся конструкция не стоит на земле, а висит в воздухе…
Они свернули с улицы Штилера, и остановились, оказавшись последними в колонне из одинаковых автомобилей — сегодня их разослали за всеми, кого пригласили на открытие съезда, на мероприятие для избранных, для новой элиты, которой предстоит в ближайшее время управлять страной.
— Что там? — спросил Олег.
— Проверка, — ответил шофер.
Чтобы добраться до Дворца Евразии, до которого было вроде бы рукой подать, им пришлось одолеть три поста — сначала полицейский, где осмотрели в первую очередь машину, затем жандармский, где проверили документы, и под конец из бойцов Народной дружины, попросивших предъявить пропуска и партийные билеты.
Все было очень вежливо и корректно, но несколько утомительно, и Анна понемногу начала злиться.
— Надеюсь, это все? — спросила она нервно, когда их автомобиль покатил к входу в колоссальное здание.
— Хм, и я надеюсь, — ответил Олег.
По периметру Дворца через каждые несколько метров стояли «опричники», но это была уже почетная охрана. Внутри, в вестибюле, тоже играл оркестр, в главном зале, где пройдет открытие, с потолка свисали сотни знамен, они слегка колыхались и шуршали, точно исполинские летучие мыши.
Одинцовым места были определены на одном из балконов, далеко от прячущейся пока во мраке сцены — ничего удивительного, тут собрались лучшие из лучших, вожди губернских управлений и отделов центрального аппарата партии, генералы и адмиралы, министры и товарищи министров; счастье, что скромного коллежского асессора с женой вообще пригласили на это мероприятие.
Зал стремительно заполнялся — каких-то десять минут, и заняты оказались все ряды, кроме переднего, отделенного от прочих загородкой.
— Сейчас начнется, — шепнул Олег жене.
Он примерно знал, что будет происходить, ведь план мероприятия готовился у них, в отделе общей пропаганды.
Оркестр, игравший в вестибюле, смолк, зато другой, находившийся на сцене, грянул новый государственный гимн — тот самый «Флаг победы», который когда-то орали дружинники, шагая по недружелюбно настроенным улицам.
Как недавно это было, всего несколько лет назад… и как давно…
По залу прошел шорох — все собравшиеся дружно поднялись на ноги и запели, как один человек. Сцена осветилась, блики заиграли на начищенных инструментах, стало видно, что на заднике изображен громадный белый кречет, величаво раскинувший крылья, окаймленный флагами цвета ночи…
— На черное знамя равняясь, шагают стальные колонны! — пел Олег вместе с остальными, и воодушевление бушевало внутри подобно пламени, вытапливая из души аромат восторга.
Казалось, что вздрагивает потолок, зал, вмещающий несколько тысяч человек, исполинское здание содрогается от крыши до фундамента! Настоящий триумф воли, триумф веры, вулкан искренних, победоносных чувств!
Песня закончилась, оркестр затих, и наступила полная тишина, в которой можно было слышать, как бьется твое сердце, сердца соседей. Сцена вновь погрузилась во тьму, зато вспыхнули прожекторы, освещавшие центральный проход.
Запели фанфары, громогласно и торжественно, потом еще раз, и еще.
Когда они стихли, в зал вступил Огневский, а следом показались его ближайшие соратники.
— Слава вождю! — завопил кто-то в партере, и через мгновение все кричали в один голос. — Слава! Слава!
Премьер-министр шел медленно, по обыкновению слегка прихрамывая, взмахивал рукой направо и налево, и на лице его играла улыбка. Лидер ПНР выглядел усталым, по сторонам от носа залегли темные тени, но глаза лихорадочно горели, и огненная шевелюра полыхала в лучах прожектора подобно факелу.
Настоящая лавина света затопила сцену, и выяснилось, что оркестра там уже нет, зато появилась трибуна, задрапированная все тем же черным знаменем так, что белый трезубец находился впереди.
Вопреки ожиданиям, первым к ней прошел не Огневский, а Штилер.
— Сегодня день единства, всенародной радости! — прокричал министр мировоззрения, и эхо заплескало, зашипело в углах колоссального зала. — Почтим же память тех, кто до него не дожил!
Олег торопливо поднялся, стараясь не остаться от соседей.
В руке Паука возник листок бумаги, и он начал зачитывать фамилии тех, кто не просто погиб ради ПНР, а сделал это славно и так, чтобы смерть запомнилась, стала событием — Иван Боровский, убит марксистами в Москве в апреле двадцать третьего, Семен Свечин, замучен петроградской полицией в декабре двадцать третьего, Даниил Рассоха, забит насмерть черносотенцами Ростова в мае двадцать четвертого…
Собравшиеся внимали в почтительном молчании, головы многих были опущены.
Олег стоял спокойно, и разглядывал тех, кто выстроился широким полукругом за спиной министра мировоззрения — в центре Огневский, а по сторонам от него верные соратники, надежные боевые товарищи.
Вот Хан, в черном мундире и высоких сапогах, азиатское лицо бесстрастно, но в черных глазах горит торжество… он создал Народную дружину, сделал «опричнину» могучей силой, которой боятся, которую уважают.
Вон Козаков, бывший летчик, герой германской войны, несколько оплывший с годами, но все так же популярный в народе…
Вон громадный, за два метра Померанцев, блики играют на голом черепе, в стеклах круглых очков…
Вон секретарь партии, Шпагин, неприметный бюрократ, серый, как полевая мышь, с незапоминающимся лицом…
Вон Розин, глава «Евразийского трудового» фронта, не может стоять спокойно, подергивается, как припадочный…
Низенький, приземистый, крепенький — генерал Корнилов, присоединившийся к ПНР еще в начале двадцатых…
Худощавый, стройный, нос с горбинкой, волевой подбородок — адмирал Колчак, новый морской министр, одно из недавних приобретений партии, но приобретений таких, какими можно гордиться…
Александр Мильчаков, возглавляющий молодежь империи, с белозубой улыбкой на чистом лице.
И с самого краю — Петр Савицкий, вождь идеологии, один из тех, кто в двадцатом основал ПНР, чьи труды легли в основу ее идеологии, стали духовной опорой для миллионов людей по всей стране!
Тут Олегу в голову пришла мысль, что неплохо было бы пригласить сюда князя Трубецкого, Николая Алексеева… нет, не может случиться такого, чтобы про них запамятовали, наверняка они тут, сидят где-нибудь в зале, во втором или третьем ряду!
Штилер закончил перечисление, и потянулась минута молчания, тяжелого, как скала.
— Достаточно! — воскликнул министр мировоззрения. — Закончилось время печали! Наступила пора радости!
И он отошел от трибуны, ловким жестом конферансье пригласив к ней Огневского.
Вожди народа, толкаясь и перешучиваясь, точно школьники, явившиеся в кино, поспешили в зал, чтобы занять места в первом ряду.
— Мой народ, — начал Огневский, как обычно, тихо, вскинув руку, и на темном рукаве в свете прожектора вспыхнул серебром белый трезубец. — Сегодня воистину славный день…
В этот момент Олег вспомнил фразу Штилера, которую тот как-то раз обронил во время очередного совещания в министерстве — «наиболее страшной силой обладает тот оратор, который верит в то, что говорит».
Так вот, вождь и премьер министр Российской евразийской империи фанатично веровал в каждое свое слово, и умел эту веру передать. Нет, он не полагался только на слова, на содержание, он активно жестикулировал, практически повторял каждую фразу руками, раскачивался всем телом, использовал все богатство своего необычного голоса, то понижая его почти до рычания, то превращая в едва уловимый визг.
Это производило жуткий, ошеломляющий эффект даже на тех, кто слышал Огневского не первый раз. Рассудок выключался, оставались только эмоции, причем именно те, которые хотел вызвать этот оратор с глубоко посаженными глазами, чуть крупноватым носом и шапкой рыжих вьющихся волос.
— Российская империя хочет мира, она всегда хотела мира, и всегда боролась только за мир! Никогда, вы слышите, никогда мы не вели агрессивных войн, и никогда не будем их вести! — пауза, дающая слушателям возможность осознать сказанное, проникнуться глубиной озвученной мысли, глубиной, которой может и не быть. — Но мы хотим вернуть свое, то, что было нашим! Невозможно терпеть несправедливость, даже если эта несправедливость оформлена в виде мирного договора! И опять же никогда, вы слышите, никогда, мы не признаем того порядка вещей, что сложился в Европе после шестнадцатого года, после чудовищного предательства, приведшего страну к краху!
Как-то раз они в отделе взяли несколько речей Огневского, записанных на пленку, и попытались их проанализировать, вычленить некие принципы, которые можно использовать для обучения пропагандистов.
Первую часть задачи удалось решить без особых трудностей — медленное и спокойное начало, постепенное увеличение темпа, повышение голоса, применение более интенсивных жестов; постоянные повторения, использование простых, коротких фраз, ярких образов «врагов», таких, как романо-германская Европа, продажная европеизированная интеллигенция, гнусные космополиты-марксисты; насильственные альтернативы, когда слушателем предлагается выбирать между двумя крайностями — «мы или гибель России»; сарказм, ирония, личные нападки на противников, на их взгляды, но при этом — полное отсутствие конкретности, каких-либо измеряемых обещаний.
Вот только пришлось признать, что говорить так можно лишь при наличии огромного таланта, интуитивного умения находить контакт с аудиторией, воспламенять ее, подобно легендарным ораторам древности.
Так что идею с учебником риторики пришлось отставить.
— От крови, авторитета личности и боевого духа происходит та сила, которая только одна дает народу право смотреть по сторонам с радостной надеждой и которая является обязательной основой жизни! — разглагольствовал Огневский, и тысячи глаз следили за ним, не отрываясь. — Смешно слышать, что обещали наши поверженные противники — богатство, процветание, счастье. Сначала мы должны вновь обрести честь, потерянную в шестнадцатом году, и даже раньше, когда Россия легла под Европу, и только из нее возникнут богатство и радость!
Олег на этот раз слушал спокойно, замечал, как «толпа» в зале повиновалась воле оратора — затихала в предвкушении, когда это ему было нужно, смеялась, когда он того хотел, или становилась серьезной.
— Я верю в способности, ресурсы и таланты моего народа! Мы одолели врага внутри страны! Разгромили гидру марксизма, оторвали голову предателям из стана воинствующих монархистов! Победим и того врага, что находится за пределами нашей Родины!
Это был откровенный призыв к войне, еще одна «Чингисова речь», предназначенная не столько для ушей собравшихся тут товарищей по партии, сколько для Берлина и Токио, Стамбула и Вены, Риги и Варшавы.
— Романогерманцы всегда наивно считали, что только они — люди, они именовали себя «человечеством», свою культуру — «общечеловеческой цивилизацией», а свой шовинизм — «космополитизмом»! И вот теперь настоящее человечество пришло потребовать от них ответа! Взошла новая заря на Востоке, и мы — эта заря!
Огневский замер с поднятыми руками, подбородок вскинут, взгляд устремлен туда, где под сводами колышутся тысячи черных знамен.
Аплодисменты рухнули, точно лавина, ударили с такой силой, что ушам стало больно. Олег вскочил на ноги, краем глаза заметил, что Анна, спокойная и уравновешенная Анна лупит ладонями друг о друга, что лицо ее раскраснелось.
«И все-таки великий человек, великий» — подумал Одинцов, и тут взгляд его скользнул по первому ряду.
Ну да, Штилер вне всякого сомнения талантлив, но он циник, каких поискать, иногда закрадывается сомнение, что он вообще верит в евразийскую идею… Хан предан вождю и премьер-министру как собака и отдаст за него жизнь, но о его жестокости ходят легенды…
Козаков славится обжорством, о Померанцеве говорят, что он устраивает оргии с участием молоденьких балерин, о пьяных похождениях Розина в казанских ресторанах шепчутся по углам, как и о жадности Шпагина, о том, что он берет взятки…
Но нет, это все неважно, это все не имеет значения!
Недостатки можно отыскать у кого угодно, и на смену старым борцам придут новые люди, воспитанные в светлых идеалах, не знающие сомнений и пороков, способные объединить человечество под флагом евразийства!
Огневский тем временем сошел с трибуны, и его место занял Паук.
— Многие думают, что революция закончена, — начал он, дав залу немного успокоиться. — Они ошибаются. Революция — это не только смена власти, это еще и переворот в миросозерцании, и она всегда отталкивается от прошлого, не в том смысле, что революция должна быть реставрацией, нет, она должна быть возрождением духа!
Уже второй оратор использует слегка измененные, но вовсе не замаскированные цитаты из «Наследия Чингисхана»… вспомнят ли сегодня автора этого труда, пригласили ли его в Казань? вспомнят ли также президента Алексеева, который, как ни крути, все же назначил Огневского премьер-министром, и тем самым привел ПНР к власти?
Олег потряс головой, отгоняя глупые мысли — не время сейчас перечислять умерших или тех, кто отошел от дел и тоже все равно что мертв.
— Европейская идеологическая дорога, прямая линия слева направо пройдена до конца, не только она приводит в тупик, но и нет на ней ни одной точки, за которую можно было зацепиться! — говорить после Огневского было невероятно трудно, но Штилер это прекрасно понимал, и не особенно напрягался. — Евразийство отвергает не то или иное политическое убеждение старых направлений, а тот культурно-исторический контекст, с которым это убеждение сопряжено! Правые, левые, либералы — все вращаются исключительно в сфере представлений о послепетровской России и европейской культуре. Мы же вышли за пределы того и другого! Поднялись выше!
Еще дюжина общих фраз, произнесенных без особенного напора, и министр мировоззрения сошел с трибуны. Его место занял Никитин, петроградский генерал-губернатор и партийный вождь всего северо-запада России.
— Рад приветствовать вас, товарищи, на этом знаменательном событии… — начал он, уткнувшись в бумажку. — Мы здесь собрались не просто так, мы здесь сведены волей вождя! Власть правителя, согласно государственной идеологии Чингисхана, должна опираться не на какое-либо сословие, не какую-либо нацию, а на определенный психологический тип людей…
Олег зевнул, прикрыв рот.
Еще одна цитата из Трубецкого, и можно легко предсказать, о чем этот «оратор» будет говорить.
Но ничего, нужно немного потерпеть — сценарий утверждает, что долго это не продлится, что минут пятнадцать-двадцать, нудные речи закончатся, и начнется кое-что более интересное.
— …вождь представляется носителем национальной воли, воплощением разума и сердца национального целого, и, видя перед собой такое целое, мы должны воскликнуть — слава Богу, что у нас есть такой вождь, олицетворение всех побед! — и довольный собой Никитенко заулыбался.
Проводили его довольно жидкими аплодисментами.
Напоследок на трибуну выпустили Колчака, и тот в энергичной речи заверил всех, что флот, а вместе с ним и армия безоговорочно поддерживают новое, евразийское правительство, и готовы выполнить любой его приказ.
Еще один знак для тех, кто следит за этим съездом из-за границы, и в первую очередь для союзников — Англии и Франции.
Австро-Венгрия трещит по швам, измученная экономическим кризисом Германия надорвалась, оказывая помощь двуединой монархии, так что самое время вспомнить старые обиды, вытащить из сундука лозунг, что под пятой Габсбургов стонут славяно-евразийские братья.
Вон, на конец месяца в Киеве запланирован «съезд угнетенных народов»…
Соберутся там сербы, хорваты, чехи, словенцы и венгры, даже румыны и итальянцы из тех, что живут под скипетром Вены. Олегу придется отправиться туда от родного министерства, чтобы координировать работу журналистов и вообще сделать так, чтобы это сборище прогремело ну пусть не на весь мир, но хотя бы на Европу.
Колчак под оглушительную овацию сошел со сцены.
— Слушай, — Анна наклонилась к мужу. — Что-то это все мне не нравится. Войной пахнет.
— Ну да… — протянул Олег. — Вряд ли нам без мира вернут все, что мы хотим.
— То-то и оно, — она вздохнула. — Как бы наш мальчик… ну ты понимаешь.
Еще когда ему было пятнадцать, Кирилл заявил, что станет офицером, и, несмотря на все уговоры матери, от этого решения не отступил… летом, совсем скоро ему ехать поступать в Александровское военное училище в Москве.
— Война будет короткой и победоносной, — Олег ласково положил руку на плечо жены. — Проклятые романо-германцы окажутся разбиты быстрее, чем он принесет присягу. Поверь мне.
Разве новая русская армия не доказала свою боеспособность на полях Манчжурии, где столкнулась с выученными по немецкому образцу японцами? А за прошедший с той победы год она стала еще сильнее, обзавелась новым оружием, дальнобойными пушками, быстрыми самолетами, мощными танками… и никуда не делся окрылявший бойцов победоносный евразийский дух!
Вновь запели фанфары, и возникший на трибуне Штилер объявил, что первая часть церемонии закончена — сегодня министр мировоззрения играет роль хозяина мероприятия, ведь он его придумал, продумал и организовал.
— Пойдем, дорогая, — сказал Олег. — У нас есть час… можно пока заглянуть в буфет.
Съесть чего-нибудь, а может быть, и выпить стопочку.
Они вышли из зала, спустились на первый этаж, и тут в толпе из разряженных дам и важных мужчин он увидел знакомое лицо, румяное, голубоглазое, хоть и несколько мрачное.
— Эй, Антон! — позвал Олег.
Лисицын, зимой перешедший из отдела общей пропаганды в казанское губернское управление министерства, чтобы возглавить там сектор, обернулся, и на лице его возникла улыбка.
— О, рад видеть, — сказал он, протискиваясь навстречу. — Это ваша очаровательная супруга?
Анна зарделась и даже кокетливо стрельнула глазами.
— Хм… она и есть, — ответил Олег, с удивлением думая, что никогда не подозревал, что жена на такое способна — нет, все же Антон имеет подход к бабам, они в его присутствии просто расцветают. — Ты что здесь делаешь? Тоже пригласили?
— Да нет, куда мне, — Лисицын махнул рукой. — Помогаю, бегаю, точно бешеная тарашка… Сейчас должен мчаться дальше, так что давай, до встречи… Надеюсь, с вами, мадам, мы увидимся…
Анне достался томный взгляд, Олегу небрежное рукопожатие, и они вновь остались вдвоем.
— Ладно, пошли, — сказал он. — А то будем последними в очереди…
К счастью, его прогноз не оправдался — буфет, расположенный в торце вестибюля, что подковой охватывал главный зал, оказался заполнен примерно наполовину, а у стойки находилось человек пять.
Олег проводил жену к свободному столику, а сам отправился делать заказ.
Стоявший перед ним высокий, очень широкоплечий мужчина повернулся, стал виден волевой профиль… очень хорошо знакомый Одинцову по тем временам, когда он еще работал в «Новой России».
— Виктор! Торопец! — воскликнул он, на мгновение забыв, где находится. — Ты?
Широкоплечий повернулся, блеснули его белые зубы:
— Ха! Вот это встреча! Вот уж не думал, что столкнемся на таком вот… променаде. Отлично! Будет с кем выпить!
Торопец вступил в ПНР в двадцатом, еще до того, как было создано отделение в Петрограде, благодаря уму и настойчивости добрался до места главы партийного сектора экономики, недавно освобожденного Гриневецким, до чина коллежского советника и какого-то высокого поста в министерстве торговли и промышленности.
Олег смущенно улыбнулся:
— Я с женой.
— Ну и что? — Торопца это ничуть не смутило. — Ей тоже нальем, мне не жалко… Милейший, что у вас там есть из коньяков?
Как раз подошла их очередь.
Через пять минут Олег оказался за одним столом с Анной и давним приятелем, товарищем по партии.
— За встречу! — объявил Виктор, поднимая рюмку с армянским коньяком. — Эх, хорошо!
Спорить с ним стал бы только безумец.
Анна, конечно, изобразила улыбку, когда муж вернулся от стойки не один, но видно было, что она не очень довольна.
— Что ждет страну в ближайшее время? — спросил Олег, когда они слегка подзакусили. — Кому, как не экономистам, это знать?
— Ну нет, — Торопец засмеялся, огромный, могучий, немного похожий на великана из сказки. — Судьбы страны сейчас решают даже не генералы и дипломаты, а наш обожаемый вождь и его советники. А они дружно ведут нас к войне… и это очень хорошо, должен я тебе сказать.
— Почему? — осведомилась Анна.
— Как? — Виктор посмотрел на нее с удивлением. — Это же такой стимул для экономики! Новые кредиты от наших союзников, из Америки и Франции, новые заводы и рабочие места, промышленный рост и рост потребления… если всего этого не случится, то мы так и останемся в той заднице, где сидим до сих пор вместе со всем миром.
— И тысячи убитых, похоронки и плач.
— Женский взгляд, — Торопец небрежно отмахнулся. — Надо мыслить глобально, понимаете? Люди и так погибают, а тут они хотя бы умрут с радостью в сердце, с пользой для народа… — говорил он убежденно, глаза его уверенно блестели.
— Не народу, а государству, — возразила Анна.
Олег положительно не узнавал собственную жену — чтобы она так вот ожесточенно спорила с малознакомым человеком, да еще и по такому не особенно животрепещущему поводу?
Нет, сегодняшний выход в свет выбил ее из колеи… эх, достанется ему дома.
— Государство? — Торопец презрительно скривился. — Как бы оно ни называлось, олигархией, монархией, демократией, даже идеократией или эйдократией, оно в любом случае не более чем ошейник на шее и прикрепленный к нему меч на цепочке — инструмент насилия. Поэтому когда Россия исполнит возложенную на нее миссию, объединит Евразию, государство уйдет в прошлое, сгинет там, как другие реликты вроде рабства или барщины… Давай еще!
Звучало все это ересью, но Виктор никогда не боялся думать не так, как остальные.
Они налили еще по стопочке и графинчик с коньяком опустел.
— Еще заказать, что ли? — спросил Торопец.
— Нет, хватит, — остановил его Олег. — Еще ведь не один день праздновать…
Да, на завтра запланирован большой военный парад с показом новой боевой техники, послезавтра — костюмированное представление в казанском кремле, на вторник — торжественный прием в министерстве, и везде надо быть, и если начать активно злоупотреблять сегодня, то до окончания съезда можно не дожить.
— Мы пойдем, — продолжил он, поднимаясь. — Надеюсь, что еще увидимся, Виктор.
— Несомненно, — Торопец кивнул. — Идите, я еще посижу.
Они прошагали через опустевший вестибюль, и выбрались наружу.
За время, потраченное на торжественное открытие, солнце успело зайти, и вечер уступил место по-летнему теплой ночи.
— Неприятный тип, — сказала Анна. — Не то, что тот, голубоглазый… Что у нас еще?
— Проклятье, — непонятно почему, но то, что жена запомнила Лисицына, Олегу не очень понравилось. — Световое представление на Волге, и для того, чтобы занять место, у нас осталось пятнадцать минут.
Они успели тютелька в тютельку — дошли до вытянувшейся вдоль берега террасы, еще раз предъявили приглашения безукоризненно вежливым «опричникам», спустились на средний уровень, где очутились в задних рядах оживленной толпы.
И началось…
Погасло освещение вокруг Дворца Евразии, померкли его окна, выключилась подсветка крыши, он сам исчез из виду, музыка грянула на том берегу, а через мгновение забушевала и на этом.
Сотни, может быть, тысячи выстроенных в круг мощных прожекторов выплеснули струи света вверх, образуя настоящие колонны из белоснежного льда. Полыхнуло их отражении в темной, неподвижной воде великой реки, возникло ощущение, что зрители парят в центре колоссального храме с темной крышей и зеркальным полом…
У Олега закружилась голова, Анна вцепилась ему в локоть.
Со всех сторон понеслись восхищенные, изумленные возгласы.
А столбы света задвигались, исполняя завораживающий, полный грации танец. Сместились, и вместо храма над ними вырос шатер вроде тех, которыми пользовались монголы, подданные Чингисхана, основатели первой евразийской империи, что простиралась от Карпат до Гималаев…
Колыхнулись еще раз, и десятки громадных сверкающих мечей вспороли мрак.
Олег чувствовал, что Анна дрожит от восторга, сам был готов открыть рот, словно впервые попавший в цирк провинциал — да, он читал сценарий, в общих чертах представлял, что будет происходить, какие ресурсы затрачены на то, чтобы привезти и разместить нужным образом, частью на кораблях, столько мощных источников света, сколько было репетиций и трудностей.
Но он не мог знать, как это будет красиво!
Парящие, танцующие картины из света вместе с музыкой словно увлекали тебя в другой мир… где в небе парят птицы из белого сияния, а ночь приносит только радость, где земля плывет под ногами, нет забот и проблем…
Еще раз возникла круглая колоннада, центр которой отмечал Дворец Евразии, и опустилась темнота.
— Все? Это все? — спросила Анна расстроенным тоном маленькой девочки, недовольной тем, что визит в зоопарк оказался слишком коротким.
— Да, — ответил Олег. — Теперь нас ждет нелегкая задача — отыскать свой автомобиль.
Номер его, конечно, указан на приглашении, но сориентироваться во всеобщей давке и толкотне между сотен одинаковых машин будет не так просто.
— Давай в сторону, пропустим всех, — велел он, и они поспешно зашагали прочь.
— Великолепно… — прошептала Анна, когда они очутились у окаймлявших террасу перил. — Министр придумал?
— Кто же еще, — в голосе Олега прозвучала гордость.
Как же, ведь он тоже причастен к сегодняшнему мероприятию… как и весь их отдел.
Они подождали немного, и неторопливо двинулись вверх по лестнице, туда, где поднимался из тьмы вновь подсвеченный Дворец Евразии, сейчас похожий на плывущий через ночь гигантский корабль.
У подъезда к зданию царила толчея, слышались возбужденные голоса, рычали моторы, гудели клаксоны.
— Это мы рано, похоже, — сказал Олег. — Можно еще немного подождать.
Прямо перед ними остановился длинный и черный, блестящий, точно лакированный автомобиль. Задняя дверца открылась, и наружу выбрался Штилер собственной персоной, улыбающийся и довольный.
— А, какая встрееееча, — сказал он. — Не мог проехать мимо просто так.
— Большая честь, господин министр, — Олег поклонился, а Анна присела в каком-то подобии реверанса — светским манерам дочь петроградского рабочего никто не учил, но вышло у нее довольно изящно.
— Большая честь ждет впереди, — Паук потер подбородок. — Я приглашаю вас с нами. Отправимся в палаточный лагерь около Кукушкино, там вождь будет выступать с речью перед представителями всей страны.
В Казань привезли не только аппаратчиков, из каждой губернии прибыл вагон с «простым народом», с людьми, прошедшими отбор в местном управлении ПНР и НД, но все же не профессиональными партийцами. Их поселили к югу от города, где поставили сотни огромных палаток — Олег еще, помнится, два месяца назад воевал с министерством земельных ресурсов насчет выделенной территории.
— Хм, конечно… — сказал он. — Но наша машина…
— Забудьте о ней, — сегодня министр оставил обычную свою язвительность, и был сама любезность. — Забирайтесь, прелестная дама, места в моем лимузине хватит человек на пять.
Анна, которой сегодня досталось больше комплиментов, чем за три последних года, вспыхнула и оглянулась на мужа.
— Конечно, спасибо за приглашение, — проговорил Олег, слегка подталкивая супругу. — Поспеши, дорогая…
Штилер не обманул, в пахнувшем кофе и кожей чреве его автомобиля поместился бы экипаж тяжелого танка. Пятнадцать минут мягкой езды, и они оказались за пределами Казани, притормозили у странного, уходящего вверх сооружения, из-за которого поднималось колеблющееся багровое свечение.
— Слава народу! — донесся усиленный динамиками крик Огневского.
— Слава! Слава! — ответили ему тысячи голосов.
— Немного опоздали, — с легкой досадой заметил Штилер. — Но самое интересное впереди. Прошу за мной.
Они выбрались из машины и двинулись в сторону сооружения, оказавшегося деревянной трибуной. «Опричники», стоявшие в оцеплении, при виде министра вытянулись и отдали честь, словно перед ними появился сам Хан.
Заскрипели под ногами ступеньки, они очутились на нижнем ярусе, среди губернских вождей ПНР. Олег увидел несколько знакомых лиц, но вот на коллежского асессора с супругой никто не обратил внимания.
Все смотрели вперед, на залитое светом факелов поле.
— Смотрииите, и наслаждааайтесь, — негромко велел Штилер, крепко сжав плеч Одинцова. — Я поднимусь туда, где мне положено быть, иначе мое отсутствие могут заметить и неправильно истолковать, а как все закончится, заберу вас…
На среднем ярусе стояли министры и лидеры партии, еще выше помещался Огневский, со вскинутыми руками, бешеным взглядом и мокрым от пота лицом выглядевший языческим жрецом, готовым принести в жертву человека.
Но самое интересное происходило не среди власть предержащих, а внизу, на земле.
Поле цепочкой окружали дружинники, сжимавшие в руках факелы, позади них толпился «простой народ» — погруженная во мрак масса, тысячи жадно вытаращенных глаз и распахнутых ртов. А по полю маршировали знаменосцы с черными флагами, красиво перестраивались, одну за другой создавая фигуры… и не только фигуры!
Вот они встали так, что получились громадные цифры: один, два, четыре, ноль.
— Слава нашим предкам, разбившим захватчиков на льду Чудского озера! — воскликнул Огневский, и Олег сообразил, что им показали дату славной победы.
— Слава! Слава! — раскатилось во тьме.
— Слава князю Александру, кто первым понял, что сила Руси не на Западе, а на Востоке!
— Слава! Слава! — словно гром отдаленной грозы, угрожающе наползающий из-за горизонта рокот.
Вот-вот полыхнет молния…
Честно говоря, Олег был не очень доволен, когда министр позвал их с собой — зрелищ на сегодня хватило, они устали, хотелось вернуться домой, в тишину и покой, выпить еще рюмочку и завалиться спать.
Но сейчас он стоял, смотрел, и чувствовал, как сила водопадом струится через его тело.
Если есть на земле счастье, то вот оно — видеть, как воплощается в жизнь мечта, борьбе за которую ты отдал большую часть своей жизни, и отдашь то, что еще тебе осталось, все годы, все силы, здоровье и дыхание…
Вот он, народ, обожающий своего вождя, готовый пойти за ним.
Вот она, страна, принявшая евразийство, готовая измениться, стать другой.
Да, путь к этому моменту был тяжел, и впереди не ждут легкие победы, но это не имеет значения… они вместе, они едины, все, от последнего солдата на польской границы и оленевода в чукотской тундре, от рабочего любого из новых сибирских заводов и клерка в петроградской конторе до самого вождя и премьер-министра!
Даты и события, великое прошлое… взятие Казани Иваном Грозным, изгнание поляков из Москвы, присоединение Украины, Полтава и победа над Наполеоном, занятие Туркестана и основание Порт-Артура, все еще находящегося в руках японцев, но ненадолго, совсем ненадолго.
И напоследок — тысяча девятьсот двадцать девятый, год, когда Огневский стал премьером.
Эти четыре цифры образовали уже не знаменосцы, а дружинники с факелами, и по полю потекли настоящие реки пламени. Олегу вспомнилась «огненная ночь» в холодном марте, и костры мая тридцать первого, когда на центральных площадях крупных городов жгли книги, не соответствующие евразийскому духу, вредные, разлагающие душу сочинения романо-германцев и европеизированных предателей.
Символ начавшейся в то время унификации образования…
Мгновение полыхали среди тьмы четыре цифры, а затем ряды «опричников» смешались, чтобы образовать новую фигуру — трезубец, раскинувший острые крылья кречет, символ Борджигинов, и он же — сокол, бывший, если верить преданию, на щите Рюрика, и он же — орел, герб императорской России и дома Романовых.
Великое прошлое, что должно стать основой для еще более великого будущего!
— Слава вождю! Слава! — орали со всех сторон так, что деревянная трибуна колыхалась.
Вновь струились потоки багрового пламени, плескали на свежем ночном ветру знамена, сами похожие на ветер, на ураган, обладающий силой, что в состоянии встряхнуть земной шар.
Стояла рядом Анна, молчаливая, ошеломленная.
А Олег смотрел и смотрел, и слезы восторга наворачивались ему на глаза.

Под хмурым небом осени. 7

3 октября 1938 г. 
Нижний Новгород 
Прежде чем открыть дверцу машины, Олег несколько мгновений собирался с духом.
Покидать теплый салон не хотелось, снаружи лил дождь вперемешку со снегом, и под ногами чавкала мерзкая слякоть. Похоже, осень решила, что с нее в этом году хватит, что пора передать вахту зиме, а самой отправиться куда-нибудь сильно южнее, туда, где море, пальмы и желтый песок.
— Отвратительная погода, — проворчал Кириченко, тоже вылезая из автомобиля. — Отвратительный старик… почему у меня все время такое ощущение, что он водит нас за нос?
Последняя фраза относилась к Проферансову.
Да, заключенный номер семьдесят одна тысяча сто пятьдесят пять согласился сотрудничать с жандармами, но пользы от целого дня допросов оказалось на удивление мало. Розенкрейцер назвал кое-какие фамилии, частью совпавшие с теми, что имелись в показаниях Павлова, но все упомянутые им люди были либо мертвы, либо сменили место жительства…
Кончилось все тем, что старик попросил бумаги, карандашей и времени, чтобы «повспоминать как следует».
Придерживая шляпы, чтобы их не унесло ветром, и вжимая головы в воротники плащей, они поспешили к входу в гостиницу. Олег краем глаза заметил двоих мужчин, неспешно шагавших к «Казани» со стороны театра… гулять, в такое ненастье, когда хозяин собаку из дому не выгонит?
— И темник… как он на меня орал сегодня? Оно того не стоит, — продолжал Кириченко. — Приехать обещал… медленно работаете, ничего не двигается, того гляди будут новые взрывы… Откуда он это знает?
Этот разговор Олег слышал — тысячник стоял навытяжку, держа трубку наотлет от уха, а из черной мембраны доносился отборный мат Голубова, проявившего в этот раз весь свой темперамент… показалось, что начальник штаба ОКЖ разозлен по-настоящему, что отсутствие успеха в расследовании задевает его до глубины души.
Хотя, наверное, так и должно быть.
Хлопнула закрывшаяся за спиной дверь, и Олег с облегчением вздохнул — снег, дождь, и все прочее остались позади. Стащил шляпу, чтобы как следует отряхнуть ее, а заодно вытереть лицо… весь сырой, и головной убор не помог.
— Господин Одинцов, — позвал портье. — Прошу пардона, но вам телеграмма.
— Мне? — удивился Олег. — Хм, давайте.
Он получил прямоугольник разграфленной коричневой бумаги с обычными почтовыми пометками, и несколько мгновений тупо вглядывался в единственную строчку, пытаясь понять, то ли буквы кривые, то ли плывут перед глазами.
анна мертва тчк тромбоэмболия зпт инсульт тчк лисицын 
— Что там? — полюбопытствовал Кириченко.
— Ничего… ты иди, — сказал Олег, с трудом шевеля непослушной челюстью. — Я тут… Посижу.
Как хорошо, что напротив стойки есть такое удобное кресло.
Что он мог ответить опричнику?.. что сегодня умерла единственная настоящая женщина в его жизни, с которой он довольно счастливо прожил девятнадцать лет, родил и воспитал сына?
Зачем?
Олег осознавал, что должен горевать, но само горе скорее не чувствовал, а видел, как огромный камень, легший и на голову и на плечи, согнувший спину, расплющивший сердце в ледяную лепешку. Глаза оставались сухими, вот только тело повиновалось с трудом, как в самые первые дни после взрыва.
Он успел сесть в кресло, и тут с улицы донесся звон разбитого стекла.
Здание дрогнуло, с потолка посыпалась штукатурка, лопнуло висевшее на стене зеркало, но звон его потонул в раскатистом грохоте. Портье упал под стойку, и тут же последовал второй удар, чуть менее сильный, по стенам побежали трещины, вылетело окно, впуская внутрь дождь со снегом.
Олег даже не пошевелился… ни страха, ни удивления, ничего.
Звон стекла… те двое мужчин в длинных плащах, что прогуливались рядом с «Казанью»… Сдвоенный взрыв, один чуть ближе, другой подальше, но оба, похоже, на втором этаже… двадцать седьмой и двадцать девятый номера.
Если бы не эта телеграмма, если бы он просто пошел наверх, как Кириченко.
Тысячник почти наверняка мертв.
— Что… это… было? — дрожащим голосом спросил портье, выглядывая из-за стойки. — Нападение?
— Вызывайте полицию и «Скорую», — сказал Олег. — Жандармы, думаю, сами приедут.
Эх, если бы Лисицын знал, что, отправляя телеграмму, он спасет жизнь первому мужу Анны… Очень хотелось посмеяться над таким поворотом судьбы, но похоже, что он просто разучился смеяться.
Попробовал это сделать, но вышло лишь сдавленное курлыканье.
— Прошу пардона, но вы… — портье, судя по всему, решил, что постоялец тронулся умом. — С вами все в порядке?
— Бывало и хуже, — сказал Олег.
Он так и просидел, зажав в руке телеграмму и глядя в разбитое окно, туда, где белые хлопья вперемешку с каплями летели к земле, просидел до того момента, когда к гостинице начали подъезжать машины. Первыми явились врачи, деловито пробежали наверх, и вскоре на носилках обратно снесли закрытое окровавленной простыней тело.
Из-под белой ткани торчала худая кисть с длинными пальцами музыканта, на безымянном пальце посверкивало обручальное кольцо, тонкое, с характерным светло-фиолетовым камушком.
Чтобы не видеть ее, Олег закрыл глаза.
Откуда террористы знали, в какие номера метать бомбы?..
Ну это просто, достаточно иметь своего человека среди обслуги… комнатные девушки болтливы, да и до книги записи постояльцев добраться не так сложно…
Как они сумели выяснить, где именно остановились визитеры из столицы?
Могли выследить, конечно, но это страшный риск — следить за жандармами, за теми, кто сам обучен наблюдать за другими и обнаруживать в том числе и наблюдение за собой. Неудавшееся покушение и арест Павлова должны были заставить розенкрейцеров затаиться, стать тише воды, ниже травы, залечь по норам.
А они вместо этого предприняли вторую попытку.
Что, использовали те самые «могучие духовные силы» вроде ясновидения, о которых упоминал Кириченко? Маловероятно, скорее всего, дело обстоит куда более прозаично — в нижегородском ГЖУ у тайного ордена есть свой человек, предатель, сливающий информацию о расследовании на сторону… такая мысль Олега уже посещала.
Но кто?
Нет, слишком плохо он знает местных «опричников»… все они на вид одинаковые фанатики… упрямые квадратные подбородки, бешеные глаза, черные мундиры… не угадать, не угадать, если только вспоминать всех, кто за эти дни вступал в контакт с гостями из Казани.
Адова работа, и так болит голова… приступ?
Олег потер виски, а когда открыл глаза, то обнаружил, что жандармы уже тут как тут, и не одни, а вместе с полицейскими… интересно, смогут ли все эти бравые ребята с оружием защитить статского советника Одинцова, если террористы-розенкрейцеры в очередной раз соберутся его прикончить?
Все вокруг думают, что управление имперской безопасности всемогуще, что у него всюду агенты, что каждый гражданин находится под колпаком и шага не может ступить просто так… и где оно, это всемогущество? Полиция же после ликвидации Большого Заговора исполняет чисто служебную, техническую роль при «опричнине», хотя, если судить по событиям последнего времени, ситуация тут несколько изменилась.
И вряд ли это нравится НД.
— Ваше высокородие, вы хорошо себя чувствуете? — поинтересовался подошедший к Олегу полицейский, крепкий, усатый, с внимательным взглядом. — Поручик Семаков к вашим услугам.
— Нормально.
Что голова болит, это ничего, это обычная боль, а вовсе не разрушительное пламя приступа.
— Прошу вас, пройдемте со мной, необходимо осмотреть ваш номер. Вещи заберете.
— Да, конечно, — Олег поднялся, напомнила о себе нога, о которой за последние дни успел забыть, сегодня даже палку не брал с собой.
Потирая колено, обнаружил, что в руке зажат бланк телеграммы… да, Анна мертва.
Горе — она была матерью его сына, и он любил ее даже сейчас, после того, как она ушла… Печаль — Кириченко, нетипичный «опричник», больше не сверкнет голубыми глазищами, не помянет свою «любезную Юлию Николаевну»… Страх — где-то там, за стенами «Казани», за пеленой снега с дождем прячутся готовые на все террористы… Злость — проклятый Голубов, почему вся его рабочая группа до сих пор ничего не сделала, или надежда была только на них двоих?
Ненависть — тотальная и всеобъемлющая…
Олег испытывал все это одновременно и по отдельности, а вместе эти чувства превращались в нечто ядовито-клокочущее, способное вылиться из котла души при каждом шаге, и поэтому он шел медленно. Семаков не настаивал, почтительно держался сзади, от него сильно пахло обувной ваксой.
Вот и коридор второго этажа, выбитая дверь двадцать седьмого номера…
Внутри обнаружились еще полицейские — они ползали по полу, среди осколков стекла и кусков мебели, осматривали выбоины в стенах, один изучал раму, другой щелкал затвором фотоаппарата с большим «блином» вспышки.
— Ну как вы тут? — спросил Семаков. — Мы личные вещи забираем?
— Ага, — отозвался, не отрываясь от своего дела, один из сыщиков.
Спрятанный в шкафу чемодан Олега не пострадал, и он принялся складывать туда одежду. Окажись хозяин в номере в тот момент, когда сюда прилетела бомба, шансов уцелеть не было никаких… повезло.
Все прочие чувства в этот момент отступили перед злостью — ничего, он отыщет террористов, распутает клубок, покажет всем, что еще не разучился ни думать, ни действовать! Мгновения не прошло, и накатила апатия, захотелось прилечь, хотя бы прямо тут, на грязный пол, не обращая внимания на суетящихся вокруг полицейских, и закрыть глаза, уснуть… уснуть навсегда.
— Вы готовы? — напомнил о себе Семаков.
— Да, — Олег с трудом распрямился, хотел поднять чемодан, но поручик сам взял его. — Спасибо…
— Ничего. Перейдем пока в один из свободных номеров, надо побеседовать…
Ну, это понятно, работа у полиции такая — задавать вопросы, записывать ответы, и пытаться на их основе склеить мозаику из крохотных кусочков, воссоздать картину из обрывков.
— Хорошо, — отозвался Олег.
Его привели в комнату на третьем этаже, почти такую же, как его собственная, усадили в кресло. Потом неожиданно явился хмурый врач, и после краткого осмотра заявил «можете приступать».
Семаков добыл у гостиничной прислуги крепкого чая и только после этого перешел к делу.
Задавал вопросы он осторожно, понимая, что сегодняшний «клиент» связан с жандармами, и что может запросто вступить в гнездо ядовитых змей, вызвать грандиозную межведомственную склоку… Олег отвечал, где мог, где не мог, пожимал плечами, на что поручик сердито вздыхал и отхлебывал из стакана.
— Ну ладно, пожалуй, хватит, — сказал он, в очередной раз просмотрев свои записи. — Подпишите вот здесь, и если понадобится, то мы вас вызовем…
Дверь номера с грохотом распахнулась, внутрь шагнул широкоплечий и носатый «опричник» в черном кожаном плаще.
— Сотник Темиркин, — представился он, презрительно глянув в сторону Семакова. — Товарищ Одинцов, прошу вас, следуйте за мной.
Подозрения, возникшие у Олега в тот момент, когда он сидел в вестибюле после взрыва, напомнили о себе — если в местном ГЖУ есть предатель, то этот бравый молодец запросто может быть из его подчиненных.
— Зачем?
— По приказу его превосходительства генерала Ерандакова я должен отвезти вас в безопасное место!
Вот уж нет, распоряжение начальства можно выдумать, забрать никак не желающего умирать статского советника, завезти куда-нибудь на темную окраину, пристрелить и выбросить труп в канаву… Подобные вещи «опричники» практиковали и во время Большого Заговора, и раньше, устраивали и штуки похуже, вроде похищения заключенных прямиком из государственных тюрем, и вовсе не для того, чтобы их освободить, а для последующей казни.
Олег глянул в сторону Семакова — смотрит недобро, желваки на скулах, но рассчитывать на его помощь нельзя, всего лишь поручик, да и какого ляда ему заступаться за незнакомого человека?
Нет, ты сам по себе… нет у тебя ни друзей, ни союзников.
— Хм, я с вами не поеду, сотник, — сказал Олег. — Не верю я в безопасность вашего «места».
Носатый «опричник» несколько мгновений стоял, хлопая глазами, похоже, пытался осмыслить полученный ответ.
— Но как же, приказ его превосходительства… — пробормотал Темиркин.
Семаков хмыкнул.
— Я обязан вам подчиняться, сотник? — спросил Олег.
— Ну, хм… — Темиркин напрягся — с одной стороны не свой, не из НД, и вообще штатский, но с другой ведь в высоких чинах, целый статский советник, а это считай повыше чем армейский полковник или тысячник дружины.
— Не обязан. И поэтому я сам обеспечу собственную безопасность. Сотник, вы свободны.
Уловив командные нотки, «опричник» облегченно вздохнул, взял под козырек и вышел из номера.
— Ловко вы его, — сказал Семаков. — И куда отправитесь?
— Есть… один вариант.
На самом деле Олег до сего момента не раздумывал, как укроется от охотящихся за ним розенкрейцеров и где проведет следующую ночь… отправиться к тете Соне?.. нет, исключено, стыдно показаться ей на глаза, да и зачем подвергать риску ни в чем не повинного человека… Остается…
Проклятье, Шульгин!
— Интересно, телефон у портье работает или нет? — спросил он.
— Думаю, что да, связь не должна пострадать, — отозвался Семаков. — Я вас провожу.
Николай Шульгин, некогда работавший в отделе общей пропаганды, кропавший отличные статьи и выступавший комментатором на радио, три года назад по зову Крашенинникова, местного губернатора и губернского вождя партии, перебрался в Нижний на должность советника по связи с прессой… и если Крашенинников не изменил своим привычкам, то сейчас Колька, несмотря на поздний час, должен быть на работе.
Олег звонил ему по одному делу в прошлом феврале, и номер помнил.
Хотя он помнил и все остальные…
Они спустились в вестибюль, обнаружили за стойкой встрепанного портье с выпученными глазами.
— Прошу пардона? Телефон? — переспросил тот. — Да, конечно, само собой…
Олег набрал номер, и потянулись гудки, длинные, точно загруженные лесом вагоны. Собирался уже положить трубку, когда в ней щелкнуло, и недовольный голос произнес:
— Шульгин у аппарата.
— Колька, привет, это Одинцов.
— О, привет! — голос изменился, радости в нем не прибавилось, но появилось удивление. — Какими судьбами?
— Слушай, такое дело, — Олег замялся. — Я в Нижнем… не приютишь меня на пару дней?
— Ого, ничего себе… — Шульгин откровенно удивился, и понятно, отчего — большими друзьями они никогда не были, так, добрые приятели, и не более. — Ладно, почему нет… ладно. Приезжай через полчаса, я на квартире буду, это в партийном доме на Минина, любой таксист знает, звони в десятую. Правда, сегодня ночным отбываю в столицу, ну так поскучаешь один.
— Конечно, спасибо. Буду должен. До встречи.
Есть вероятность, что эта линия или телефон губернаторского советника прослушивается жандармами, но она не очень велика, осталось взять таксиста и уехать так, чтобы «опричники» его не нашли.
— Ну что, все устроилось? — спросил Семаков, во время разговора державшийся в стороне.
— Ла, — ответил Олег. — Если меня будут искать, то я утром как обычно появлюсь в ГЖУ.
Около гостиницы почти всегда стоит машина с шашечками на боку, вот только ехать прямо на площадь Минина нельзя, тогда «опричникам» достаточно будет найти и допросить таксиста. Придется путать следы…
Он вышел в сгустившуюся тьму, уткнулся в настоящий полог из перемешанного с мокрым снегом дождя. Протиснулся между запаркованными у крыльца автомобилями, то ли полицейскими, то ли жандармскими… ага, вот и такси, горит желтый огонек на крыше, лысый здоровяк скучает за рулем.
— Куда едем? — спросил он, когда Олег влез в салон.
— Московский вокзал.
Такой адрес подозрений не вызовет, к тому же пассажир с чемоданом, ну а на вокзале легко будет поймать другую машину.
— А, ну едем, — здоровяк опустил ручник. — Вы сами-то из местных будете?
— Не совсем, — ответил Олег — врать не было желания, но и рассказывать о себе излишне много он тоже не собирался.
Хотелось, чтобы такси отъехало побыстрее, а то еще явится жандарм рангом повыше и умом посильнее, чем давешний сотник, и начнет выяснять, куда делся статский советник Одинцов… а то еще и кинется в погоню на каком-нибудь мощном авто, как в кино про шпионов.
Быстро выяснилось, что задавать вопросы таксист не намерен, что языком он может работать и за двоих, и что ему нужен не собеседник, а слушатель, способный хмыкнуть, кивнуть или поддакнуть в нужный момент.
— Эх, вот отчего человеку так тяжко жить? — спрашивал он, выруливая с улицы Чингисхана на Малую Покровскую. — Оттого, что над ним тьма начальства всякого, от домуправа и районного старосты до самого вождя и премьер-министра, чтобы его век комары и клещи не кусали. Настоящая божья кара — вот это что такое, все это ваше государство, что республика, что империя… Творение дьявола, нагромождение глупости, лжи и злобности, создание князя мира сего. Без него бы мы жили не тужили, радовались бы, а не на всякую ерунду силы тратили.
Похоже, Олегу повезло наткнуться на стихийного анархиста, причем на смелого — выступать с такими речами перед незнакомым человеком рискнет далеко не каждый, донесут куда надо, и дело с концом…
Или таксист очень хорошо разбирался в людях, и стукачей ловил с первого взгляда.
— За что-то нас Господь наказывает, — тут здоровяк перекрестился. — За грехи, не иначе.
И дальше принялся рассказывать про инока в Саровской обители, что едва ли не святой, от любых болезней исцеляет одной молитвой, что сам он к нему недавно ездил, вернее, возили их всем таксопарком, и что после этого у Кузьмича с физиономии сошли все бородавки, а одна была со слепня размером…
Олегу эта болтовня помогала отвлечься, не думать ни о чем.
Осмыслить свое положение он сможет потом, когда окажется в безопасности Колькиной квартиры… сейчас же надо взять паузу, и для начала попытаться понять, не следят ли за ними… «опричники» или террористы — неважно.
В открытую он оглядываться не стал, но пару раз на поворотах косые взгляды бросил — дорога оставалась пустынной, сзади никто не ехал. Страх отступил, впервые с того момента, как ему вручили телеграмму, Олег сумел немного расслабиться, и тут же его одолела нервная дрожь, сотрясшая все тело от макушки до пят.
— Эк тебя колотит! — заметил таксист, прервав рассказ. — Не болен, часом?
— Нет, все в порядке, — слова эти выдавил из себя с трудом, челюсти слушались плохо.
Остались в стороне павильоны Нижегородской ярмарки, перестроенные для выставки «Евразия-1935», с трезубцами и белыми кречетами на фасадах, и они оказались на привокзальной площади. Машина остановилась, Олег расплатился, неторопливо отсчитывая купюры, потом неспешно забрал чемодан из багажника.
И все это время он исподтишка оглядывался — не тормознет ли поодаль или рядом черный автомобиль, не вылезут ли из него «товарищи» в черных плащах, перчатках и фуражках с высокими тульями.
Но ничего подобного не случилось, и Олег зашагал к зданию вокзала, старому, хоть и отремонтированному, но помнившему стрельбу и разрывы гранат октября шестнадцатого, когда восстания бушевали по всей стране, и затронули в том числе и Нижний Новгород. Жандармы, охранявшие вход, посмотрели на него без особого интереса, один тут же отвернулся, второй полез за сигаретами.
Внутри бегали взмыленные люди, бродили собаки, ругались две тетки татарской внешности, носильщик, важный, как сытый кот, с бляхой на груди, катил тележку с чемоданами и корзинами. У касс змеилась очередь, там тоже громко спорили, и даже вроде бы разминались перед дракой, толкаясь и задавая сакраментальный вопрос «а ты кто такой?».
Олег не бывал тут с пятнадцатого года, с того самого дня, с тринадцатого января, когда он, зеленый и шустрый, поехал в Петроград, в старую столицу, искать работу, ловить удачу за хвост, строить новую жизнь…
Сколько тогда было надежд!
Воспоминания нахлынули цветастой волной, но он поспешно отодвинул их в сторону — сейчас не время. За двадцать три года изменилось не очень много, разве что плитку пола уложили заново, поставили в центре зала бюст Огневского, а над выходом к первому пути повесили транспарант «Преодолеем Запад в себе, откроем в себе Восток!».
Увидь такое кто-нибудь из основателей евразийства, тот же Трубецкой, его бы удар хватил.
— Чего встал тут? — могучая бабка с мешком на плече чувствительно пихнула Олега в бок. — Еще шляпу надел!
Очень хотелось ответить, но он сдержался.
Прошел к окну, из которого видна привокзальная площадь… ага, такси с болтливым здоровяком как-раз отъезжает, и это означает, что можно выходить, ловить другую машину.
На этот раз водитель ему попался маленький, чернявый и молчаливый, за все время он произнес только одну фразу, и то озвучивая цену. Через пятнадцать минут Олег оказался на площади Минина, перед большим серым строением, расположившимся прямо напротив Кремля, неподалеку от набережной.
Декоративные балкончики, внизу на перилах белые вазы в рост человека… партийный дом.
Обиталище чиновников среднего ранга, не выслуживших дачи за городом.
Добравшись до подъезда, Олег подергал за ручку массивной двери, но та оказалась заперта. Тогда он отыскал пуговку звонка — единственную, что странно — пару раз нажал, и только после этого клацнул замок.
Тамбур, еще одна дверь, и за ней, в вестибюле, круглолицый молодой человек за столом. Полицейская форма, точнее, нет, похожа на полицейскую, но черные погоны говорят, что их обладатель — поручик особого полка «кебтеулов», созданного исключительно для охраны партийцев высокого ранга, подчиненного лично Огневскому, и прозванного по имени ночной стражи Чингисхана,
И наверняка этот тип держит в спрятанной под столом руке снятый с предохранителя пистолет.
— Вы к кому? — поинтересовался молодой человек.
— К Шульгину, десятая, — ответил Олег, думая, что тут вполне мог сидеть и «опричник».
Или Крашенинников не в ладах с Народной дружиной, или сам вождь не особенно доверяет головорезам Хана.
— Это вам на второй этаж, — одна рука у молодого человека так и осталась скрытой. — Проходите к лифту.
Краткий подъем в лязгающей и гудящей кабине, и Олег позвонил уже в квартиру.
Дверь распахнулась, и на пороге возник Колька Шульгин… вот над ним, время, похоже, не имело власти, то же овальное свежее лицо, прилизанные волосы неопределенного цвета, маленькие серые глаза, легкая улыбка, аккуратный костюм, запонки, галстук, все подобрано, но не роскошно… идеальный чиновник раскинувшейся на половину континента империи, не фанатичный евразиец, но и не приспособленец, служащий лишь ради карьеры и денег… вряд ли верящий, что динлины, народ, некогда живший в Северном Китае, являются предками русских и вообще славян, но не сомневающийся в том, что Огневский — истинный вождь народов…
— Привет, — сказал он. — Ну так что-то выглядишь не особенно.
— Были тут… проблемы, — Олег пожал протянутую руку, переступил порог, чувствуя себя рядом с Шульгиным позорно изнуренным и жалким, осознавая, что он промок с головы до ног, устал, замерз и проголодался. — А у вас там внизу, я смотрю, охрана, все серьезно, на уровне.
— Это да, — Колька рассмеялся, показав маленькие белые зубы. — Заходи, не стой у двери. Поезд у меня через час, так что я скоро отбываю, но ты располагайся, еда там на кухне есть, выпивку в баре найдешь, заночуешь в гостиной на диване. Ты надолго у меня остановишься?
Он никогда не был женат, и связи свои с женщинами тщательно скрывал, хотя они несомненно были. Вот и сейчас, судя по всему, советник нижегородского губернатора и наверняка почетный дружинник в чине сотника или даже полутысячника жил в просторной квартире один.
— На несколько дней, — ответил Олег.
— Ну и ладно, я приеду шестого, — сказал Шульгин. — Охрану предупрежу, если освободишь квартиру раньше, то ключ туда отдай, и смотри, не мусори, а не то… — и он погрозил пальцем.
Пришлось пожимать плечами и улыбаться, изображая шутливое недоумение, и, судя по всему, Одинцову это удалось. Колька показал гостю, что где находится, как включать-выключать газовую колонку, оделся, обулся, прихватил небольшой чемоданчик из черной кожи и был таков.
Клацнул замок, и Олег остался в чужой квартире один.
В этот момент страх навалился с новой силой, захотелось немедленно выйти, спуститься вниз, туда, где сидит «кебтеул», надежный, сильный, с пистолетом, и остаться там, хоть на полу, но под защитой…
Отогнал это мерзкое желание не сразу.
Еще раз проверил дверь — надежно ли она закрыта, затем изучил, как заперты выходящие на площадь Минина окна. Это помогло немного успокоиться, и Олег осознал, что голоден, ничего не ел с самого обеда в столовой ГЖУ.
Страх вроде бы отступил, но глухая тоска никуда не делась.
Анна умерла… Кириченко тоже больше нет.
В баре отыскал бутылку армянского коньяка, из найденной в запасах Шульгина снеди соорудил несколько бутербродов. Отправившись за бокалом к большому серванту, обнаружил, что в главном отделении, между фарфоровыми чашками преспокойно лежит похожий на ядовитую змею пистолет.
Маленький, черный, с золотой вязью дарственной надписи на боку.
В первый момент Олег даже обрадовался — будет, чем защитить себя, если за ним придут! Радость быстро схлынула, осознал, что совершенно не умеет обращаться с этой штукой, не знает даже, на что нажимать и как целиться… да и вряд ли такая игрушка помешает розенкрейцерам заложить очередную бомбу, хотя бы под этот самый дом.
Если они не постеснялись атаковать резиденцию губернатора, чью крышу, поднимающуюся над кремлевской стеной, видно за окном.
— За беспорочную и преданную службу, — прочитал Олег, взяв пистолет и удивившись его тяжести.
Не иначе как награда от Крашенинникова, страстного охотника и любителя оружия…
— Нет, — сказал он, и положил пистолет обратно.
На кухню вернулся с бокалом, и выдернул пробку из бутылки.
Густой «клоповый» дух показался неприятным, а напиток, когда сделал первый глоток — горьким. Только опустошив сосуд, понял, что коньяк действительно хорош — холод из тела ушел, по венам заструилось тепло, Олег вновь почувствовал себя живым, настоящим, существующим…
Он на какое-то время в безопасности, нужно успокоиться.
Выпить еще, помянув Анну, затем еще, пожелав «земли пухом» лысому тысячнику, и поесть как следует.
— Уфф, — сказал Олег, осознав, что бутылка опустела наполовину, а он не пьян и даже не хочет спать, просто по щекам текут слезы, безо всяких всхлипов и судорог, струятся сами по себе.
Мужчины не плачут, это правда, но иногда, раз в жизни это правило можно нарушить.
Он зажег колонку, разделся и залез под душ, где простоял под горячей водой чуть ли не час, смывая с себя боль, тревоги и разочарования последних дней, пот и усталость, ненависть и страх. Надо сосредоточиться, включить мозги на полную мощность и попытаться разобраться, вспомнить все факты.
Вернувшись на кухню, налил себе еще полбокала, но пить не стал, лишь понюхал.
Так, что у нас есть… у розенкрейцеров или Ордена Света, неважно как они себя называют, имеется источник информации в ОКЖ, причем информированный на самом высшем уровне… Кто-то из местного жандармского управления?.. Да, возможно, но нижегородские «опричники» не знали, на каком поезде приедут визитеры из столицы, их никто не встречал, кроме вооруженного пистолетом Быстрова Михаила Николаевича девяносто девятого года рождения…
Значит, предатель находится в Казани, но тогда он не имел бы возможности помогать своим при организации сегодняшнего взрыва… Информацию они с Кириченко передавали исключительно Голубову, ну а тот вряд ли делился ей со всеми…
Олег замер, почувствовал, как шевелятся на затылке волосы.
Нет, это слишком дикая мысль, такого просто не может быть!
Темник НД, начальник штаба Отдельного корпуса жандармов, генерал-майор, член партии с двадцать второго года… и он же агент розенкрейцеров, источник сведений для террористически-мистического тайной организации, враждебно настроенной к Вечной Империи?
Нет, невероятно!
Но память услужливо подсунула слова Кириченко, произнесенные сегодня, когда они входили в гостиницу — «Приехать обещал… медленно работаете, ничего не двигается, того гляди будут новые взрывы… Откуда он это знает?».
А если и вправду знает от своих дружков-розенкрейцеров?
Олег выпил коньяк одним махом, и даже не почувствовал вкуса.
Если предположить, что это правда, что Голубов связан с террористами, то можно объяснить и самоубийство Павлова. Он просто услышал гул мотора, кряхтение Кириченко и его голос, произносящий «Откуда он сумел этот ножик достать? В камеру имеют доступ только наши, и для чего кто-то будет помогать подозреваемому сводить счеты с жизнью?».
Будет-будет, если такой приказ отдаст аж целый темник, а свои люди в местном ГЖУ у него точно есть.
— Проклятье, — проговорил Олег. — Неужели… правда?
Он понял, что руки дрожат, и поставил опустевший бокал на стол.
С одной стороны Голубов помогает организовывать взрывы… хотя нет, зная его, не поверишь, что все ограничивается помощью, скорее всего он главный инициатор, а с другой расследует их, стоит во главе специальной рабочей группы… но зачем ему это надо?
И кто же совсем недавно сказал «что вы творите, черные… правая рука не знает, что делает левая»?
Память неожиданно уперлась, чуть ли не впервые в жизни подвела хозяина.
Олегу пришлось напрячься, чтобы вспомнить…Да, Проферансов!
Но ему-то, заключенному фильтрационного лагеря, откуда об этом знать?!
Непонятно…
Хотя странного за последнее время произошло хоть отбавляй.
И то, что Быстров был убит выстрелом в лоб, еще в тот день показалось подозрительным… Ничего он не оборачивался, его застрелил вовсе не тот молодцеватый жандарм… Но кто?
Так, да, точно!
Платформа выходит прямо на привокзальную площадь, и за ней стоит огромный элеватор с башней, Олег тогда еще обратил внимание на его смутный, громоздкий силуэт в пелене дождя… Там наверняка сидел человек с дальнобойной винтовкой, призванный ликвидировать розенкрейцера, сыгравшего свою роль, «засветившегося» и ставшего опасным свидетелем, кончиком нити, по которой можно распутать клубок, выйти из лабиринта.
Но вряд ли среди мистиков имеются подготовленные снайперы.
Зато они точно есть в ведомстве Голубова, и для темника задействовать одного из них не составит труда.
— Проклятье, — повторил Олег, понимая, что весь вспотел, и что не прочь выпить еще.
Но как быть с Проферансовым, с его загадочной фразой?
Либо старик, заключенный номер семьдесят одна тысяча сто пятьдесят пять брякнул это случайно, либо он обладает какими-то умениями сверх обычных человеческих… но при этом не сумел отстоять свою свободу и оказался в фильтрационном лагере «Оранки-74»?
Почему он тогда, зная, что именно происходит, согласился помогать?
Нет, все же это случайность.
Но как быть с тем фактом, что в результате взрыва погиб Борис Кириченко, целый тысячник НД? Но это ворон ворону глаз не выклюет, а «опричник» высокого ранга с легкостью пожертвует десятком товарищей калибром поменьше, лишь бы добиться какой-либо значительной цели… лес рубят, щепки летят.
Но что в данном случае нужно начальнику штаба ОКЖ, чего он добивается?
Совершенно неясно…
Олег налил себе коньяка, но затем отставил стакан, вскочил из-за стола и принялся расхаживать по кухне… Вот кое-что другое предельно ясно — если он даже проследил всю цепочку верно и его догадки верны, то никаких доказательств все-равно нет! А Голубов, если только заподозрит, что статскому советнику Одинцову что-то известно, немедленно с ним расправится, не остановится ни перед чем!
Сейчас, как никогда, нужны союзники, причем достаточно влиятельные.
Но кто?
Ответ очевиден — Паук, Штилер, министр мировоззрения и вождь пропаганды ПНР.
Для него Народная дружина, и возглавляющий ее Хан — в первую очередь не старый соратник и товарищ по партии, а противник в бесконечных интригах и склоках, что разыгрываются вокруг «трона»… Удар по Голубову не сможет не отразиться на всем корпусе жандармов и на его начальнике.
Позиции Хаджиева и всей НД окажутся серьезно подорваны, а выиграют остальные игроки, толкающиеся локтями у кормушки власти.
— Ха, отлично! — воскликнул Олег.
Прекрасно, что у Шульгина есть телефон, и что номер квартиры Паука, где он обычно живет в холодное время года, так легко извлечь из памяти… у министра нет привычки работать по ночам, и он, скорее всего, спит, но это ничего, с этим придется как-то справиться.
Соединили не сразу, пришлось некоторое время ждать, а затем в трубке прозвучал холодный голос Покровского, личного секретаря Штилера:
— Да?
— Доброй ночи, это Одинцов, у меня срочное к дело к самому! — выпалил Олег на одном дыхании.
— Одинцов? Ты с ума сошел или пьян? — поинтересовался Покровский. — Два часа ночи! Хотя тебя вроде контузило, ладно, я готов тебе простить такую глупость и забыть обо всем, если ты…
— Я серьезно. Не пьян и в своем уме, — Олег постарался смирить бешено стучавшее сердце.
Напором и эмоциями тут ничего не добьешься, он должен быть спокоен, рационален, логичен и убедителен.
— Ну так может мне расскажешь? А я утром ему доложу?
— Дело в том, что я могу не дожить до утра, особенно если ваш телефон слушают.
Похоже, эта фраза прозвучала достаточно убедительно, поскольку Покровский несколько мгновений промолчал, слышалось только его недовольное кряхтение, а потом сердито произнес:
— Ладно, я разбужу министра. Но если дело окажется неважным, то застрелись сам. Понял?
— Конечно, спасибо, — облегченно выдохнул Олег в трубку.
Есть вероятность, что «опричники» из управления имперской безопасности слушают самого министра, но не очень большая, и даже если это так, то вряд ли они в курсе интриг Голубова… Этот звонок отметят, запишут, но пока доложат по начальству, пока информация дойдет до штаба ОКЖ.
К тому же сам его начальник сейчас в поезде, мчится из Казани в Нижний.
Так что какое-то время у Олега есть.
Из трубки донеслись отдаленные шаги, потом стук, и баритон, известный всей стране, произнес:
— Слушаю.
В этом слове не было и тени сонливости, зато звучал намек на скрытый гнев.
— Иван Иванович, говорит статский советник Одинцов, — Олег внутренне напрягся, по давней привычке «вытягиваясь» перед министром, как во время одного из обычных докладов. — В конце сентября по просьбе начальника штаба ОКЖ я был зачислен в рабочую группу, созданную для расследования взрывов в нескольких городах империи…
Нужно изложить все быстро и четко, чтобы Штилер сразу уловил суть и заинтересовался.
Паук слушал молча, не перебивал, и это был хороший признак.
— Интерееесно, интерееесно, — протянул он, когда Олег замолчал. — Прямо детектив. Выглядит, конечно, невероятно, и доказательств у тебя пока никаких, как я понимаю?
— Именно так.
— Постарайся их достать… — донесся негромкий стук: Паук, как обычно, вертел карандаш и стучал им по ближайшей ровной поверхности, в данном случае — по телефонному столику. — Прослушки с моей стороны можешь не бояться, линия чистая, а с твоей… откуда звонишь?
— Из квартиры Шульгина.
— Тоооже маловероятно, что его слушают. Невелика птица, — министр сделал паузу. — Подстрахуем тебя на тот случай, если «опричники» захотят тебя ликвидировать, я сейчас же позвоню Померанцеву, у него в нижегородском охранном отделении должны быть какие-нибудь орлы…
Штилер, и это всем было известно, состоял в отличных отношениях с главой МВД.
Ну а тот, несмотря на все усилия Хана, сумел сохранить за собой и Особый отдел в департаменте полиции, ведающий политическим сыском, и охранные отделения в губерниях империи.
— Тебе позвонят, и за тобой присмотрят, — продолжил министр. — Ты пока не рыпайся. Собирай доказательства и веди себя так, словно нииичего не случилось. Если что — звони мне. Распоряжусь, чтобы соединяли немедленно.
— Хорошо.
— Тогда все. Удачи, — и Штилер отсоединился.
Олег положил трубку на рычаги, и вытер со лба холодный пот.
Он сделал все, что мог, и если даже теперь его убьют, то Голубову это с рук не сойдет… Вот только почему-то Одинцов не чувствовал себя победителем, страх, горечь и разочарование никуда не исчезли…
Надо поспать… где там диван, о котором говорил Шульгин?
Но вместо гостиной он направился почему-то на кухню, подошел к окну и прижался лбом к холодному оконному стеклу.
Мокрый снег продолжал валить, но был виден и кусок площади Минина, и стена Кремля, и губернаторский дом за ней. И там, во мгле, как ни странно, можно было различить колышущийся на ветру государственный стяг — пятно мрака, более густого, чем обычная ночная тьма, словно дыра в плоти мира, провал, ведущий в неведомую бездну.
Олег смотрел на него, не в силах отвести глаз.
Анна мертва…
Эх, если бы она не ушла от него, то наверняка осталась бы жива, не поддалась болезни… он понимал, что это глупость, что для оторвавшегося тромба не имеет значения, где и с кем она прожила последние годы, но почему-то хотелось верить в подобное…
Но как она могла не уйти, если он посвятил всю жизнь, отдал много лет тому флагу, что реет вон там, во тьме? Отдал себя служению идее, лег камнем в основу грандиозной пирамиды, стал клеткой исполинского социального организма, превратился в часть божьего или дьявольского творения, это уже как посмотреть, растворился в иллюзии…
И стоило оно того?

Прекрасным майским днем… 7

24 мая 1934 г. 
Казань 
— …Пункт третий — всякий наш успех должен быть изображен четко и ясно, всякий наш неуспех описывается в туманных и неясных выражениях, пункт четвертый — наши потери обходить молчанием, потери противника и взятых пленных подсчитывать почаще и на разные даты, чтобы создать иллюзию более значительного успеха… — Кирпичников читал звучно, с выражением, так что его голос разносился по залу для совещаний.
Штилер слушал, наклонив голову, постукивал карандашом по столу, и неясно было, нравится ему или нет.
Приглашенные на ежедневное совещание размещались за длинным, U-образным столом — чем меньше чин и должность, тем ближе к устью. Обычно у министра собиралось около двадцати человек, и сегодня было столько же, через щели в закрывавших окна шторах пробивалось яркое весеннее солнце.
Олег сидел на обычном месте, где-то посередине одной из ножек буквы «U», у стены.
— Так, хвааатит, — сказал, наконец, Паук, и стало ясно, что все-таки недоволен. — Ерунда. Военное министерство может жить наставлениями прошлого века, но мы… мы не можем! Необходимо разработать новые правила по составлению информационных сообщений Ставки. Понятно, Владимир Петрович?
— Да, — отозвался Кирпичников.
— На все про все… — министр полистал лежавший перед ним ежедневник. — Два дня. Суббота — день доклада.
— Да, — повторил начальник отдела общей пропаганды.
Олег вздохнул — есть вероятность, что на эту работу назначат его, а значит прощай планы в пятницу съездить за город, в санаторий.
— Тогда садитесь… — Штилер повелительно махнул рукой. — С докладами у нас все? Перейдем к проблемам… Что за ерунду в последнее время показывают в наших кинотеатрах? Беззубууую, бессмыыысленную жвачку!
Ну сейчас достанется Шумяцкому.
Олег попытался вспомнить, когда он последний раз куда-то выбирался с супругой — чтобы на несколько дней, чтобы забыть обо всем и наслаждать отдыхом, не ожидая ежеминутной телеграммы из министерства.
По всему выходило, что это был Геленджик в июле тридцать первого!
Да, давненько, скоро уж будет три года… надо этим летом еще куда-нибудь вырваться. Если отпустит Паук, а это маловероятно, поскольку, как все говорят, новая война на носу, и нужно готовиться, в том числе и им, пропагандистам.
Предыдущая вышла, как он и обещал Анне, довольно короткой, и в общем победоносной. Четвертной договор зафиксировал распад Австро-Венгрии, создание в центре Европы и на Балканах множества независимых государств, а также присоединение к России Галиции и Буковины, турецкой Армении, Курляндской и Лифляндской губерний, составлявших марионеточное Балтийское герцогство.
И все это ценой менее чем года боев!
Русские войска, ведомые молодыми генералами и одушевленные евразийской идеей, показали себя с лучшей стороны, и это в столкновении с лучшей армией мира, с дивизиями Германской империи.
— Ну что же, надеюсь вы все поняли, — Штилер закончил разносить начальника отдела кино, и обвел подчиненных пристальным взглядом — если ни к кому не прицепится, то сейчас последует краткая речь, которой обычно заканчиваются совещания, после чего можно будет вернуться в контору, заняться текущей работой.
На мгновение глаза Паука остановились на Олеге, и тот слегка напрягся.
Но нет, скользнули дальше, а через мгновение министр встал, и заговорил, прохаживаясь туда-сюда, растягивая гласные, наслаждаясь собственным красноречием, умом и пониманием ситуации.
Страсть к самолюбованию, крошечный недостаток большого государственного деятеля.
Речь не затянулась надолго, и уже через десять минут Олег в числе прочих вышел из зала для совещаний.
— А ну не спеши, — сказал нагнавший его Кирпичников. — Ты понимаешь, что дело такое. Больше некому эти чертовы правила составить, я могу только тебе доверить… Ты слышал? Суббота утром, чтобы до совещания я успел просмотреть.
— Проклятье, а мы с Анной хотели за город съездить, — Олег взял протянутую ему папку. — Тут что?
— Тот вариант, что использовали еще на первой германской, выжми из него, что сможешь. Прошлая война и японская, сам помнишь, как мы мучились с тем, что нам Ставка присылает, — Кирпичников огладил усы, изобразил сочувственную улыбку. — А за город еще съездишь. Отпустим тебя как-нибудь на недельку.
И, скрипя сапогами, он затопал дальше по коридору.
Вернувшись в контору, Олег отложил папку на край стола — это подождет, на сегодня есть более срочные дела, надо только вспомнить, какие из них максимально срочные, а какие подождут часок-другой.
Да, роты пропаганды, созданные еще в тридцать втором и, несмотря на сопротивление генералов, внедренные в войска — учитывая опыт прошедшей войны, нужно переработать их структуру, и этим сейчас они и заняты, и новый проект надо услать в военное министерство сегодня вечером.
Олег потянулся к стоявшему на столе внутреннему телефону, покрутил диск.
— Шульгин у аппарата, — донеслось из трубки после щелчка.
— У тебя все готово, Николай? — спросил Одинцов.
— Конечно, а как же.
Титулярный советник Шульгин был мастером на все руки — он умел писать статьи, не такие, как Штилер, но вполне толковые, выступал комментатором от министерства на радио, хотя и не рвался к лаврам Левитана, и мог выполнить любую работу, требующую острого ума, обширных знаний и срочности.
— Тогда зайди ко мне, просмотри, что вышло.
— Конечно.
И через пару минут Николай появился на пороге — овальное свежее лицо, прилизанные волосы неопределенного цвета, маленькие серые глаза, легкая улыбка, аккуратный костюм, запонки, галстук, все подобрано, но не роскошно, взгляду не за что зацепиться, в голове остаются не детали, а общее впечатление.
— Давай, присаживайся, — пригласил его Олег, — и показывай, что ты там накарябал.
Так, предлагается увеличить количество рот до десяти вместо нынешних шести… разумно… Численность остается прежней, сто пятнадцать человек, не совсем по штатам военного министерства, но что нам до них?.. Рота находится в непосредственном подчинении командующего армией, и это верно, это не даст возможность начальникам меньшего масштаба встревать в работу…
А то помнится на прошлой войне, когда он был командирован в Карпаты, пришлось вмешаться, чтобы разрешить конфликт, порожденный властолюбием генерал-майора Бакунина.
— Так, а это что? — спросил Олег, обнаружив пункт о создании при ротах пропаганды своих типографий.
— Сейчас объясню, — Шульгин улыбнулся, показав мелкие белые зубы, и, то и дело вставляя обычное «ну и ладно», принялся неспешно, аргументированно и обстоятельно доказывать свою точку зрения: печатать приходится очень много, обращаться к армейским, дивизионным и прочим типографиям бывает затруднительно в силу того, что они постоянно завалены собственной работой, отчего срываются графики выпуска листовок и прочих материалов, а кроме того, если война приобретет подвижный характер, то в тылу возникнет обычный хаос, и за типографиями будет не угнаться.
— Примем пока, отправим в таком виде, но вряд ли армейским и флотским это понравится, — сказал Олег. — Кроме того, для типографий нужны наборщики, печатники, необходимо оборудование, а это все, хм, деньги.
Да, согласование бюджета с министерством финансов — самая тяжелая задача.
В своем проекте Шульгин ужесточил требования к людям, желающим поступить в роты пропаганды — обязательное высшее образование, пройденная служба в армии или военная подготовка, и это все помимо наличия необходимой специальности. Для этого запланировал создание специального учебного центра в Москве или даже в Киеве, поближе к будущим полям сражений.
Прочитав это, Олег аж закряхтел.
— Нужно всегда просить большего, — сказал Николай, предугадывая вопрос начальника. — Задирать планку максимально высоко… Если даже дадут меньше, чем ты просил, все равно выйдет больше, чем если бы ты потребовал малого и получил все.
Опять же логично, но нахлобучку от министра, вынужденного объясняться с генералами, заработает, если что надворный советник Одинцов… сначала от Паука, а затем и от начальника отдела общей пропаганды, товарища Кирпичникова.
Не сказать, чтобы такая перспектива выглядела заманчивой.
— Хм… что же, — Олег ожесточенно почесал в затылке. — Опять же, пропустим, но…
Кинооператоры, фотолаборанты, стенографистки, журналисты, художники, водители, механики, связисты… сколько всякого и разного народу нужно, чтобы создать одну-единственную роту пропаганды!
— Ну что, в целом, годится, — продолжил он. — Рискнем, отправим так, сроки поджимают.
Он расписался на каждой странице представленного Шульгиным документа, и вновь взялся за телефон. Вскоре в конторе появился курьер из личного отдела министерства, выслушал инструкции и забрал бумаги.
Им предстоит пройти через канцелярию, где их соответствующим образом запакуют, а затем они отправятся на улицу Победы, в военное министерство, с марта этого года фактически лишенное главы.
В первых числах первого весеннего месяца взорвалась настоящая информационная бомба — управление имперской безопасности НД раскрыло масштабный заговор, направленный лично против вождя! Замешана масса народу, в том числе кое-кто из больших военачальников, проживающие в бывшей столице аристократы, и прячущиеся за границей враги страны и народа!
Под шумок отправили в отставку Корнилова, всегда имевшего собственное мнение и не желавшего быть безвольной куклой в руках Огневского. Место военного министра занял сам премьер, но фактически армия оказалась в руках генерала Тухачевского и начальника Генштаба Головина.
Арестовали тогда многих, исчез из отдела экономики и Торопец, и что с ним стало в итоге, Олег не знал.
Процесс проходил в Питере, но газеты писали только о наиболее значимых его фигурах, о второстепенных персонажах не упоминали. А самому любопытствовать, узнавать через знакомых было опасно — слово, другое, и вот уже за тобой приходят люди из ведомства Ованесяна, и ты уже подозреваемый, еще одна персона, попавшая в жернова, что закрутились для ликвидации Большого Заговора.
Название это придумал лично Штилер, и очень им гордился.
За тот месяц, когда по всей стране лавиной шли аресты, из дома, где жил сам Олег, пропало несколько человек — двое партийных чиновников и один жандармский офицер в не самых малых чинах. Анна начала нервничать, а вот Одинцов сохранил спокойствие — ведь он точно знал, что не замешан ни в чем предосудительном.
Могли замести по ошибке или если сам подставишься, начав задавать вопросы, но на этот случай есть министр, всегда горой стоящий за подчиненных — из ведомства Паука не взяли ни одного человека, и это несмотря на то, что они с Ханом всегда были не в лучших отношениях.
— Ну я пошагал, если все? — спросил Шульгин, когда курьер вышел из помещения. — Свободен?
— Даже и не мечтай, — сурово отозвался Олег. — Только смерть освободит тебя!
Они пожали друг другу руки, Николай исчез в коридоре, и почти тут же раздался деликатный стук в дверь. А, точно, уже три часа, и это значит, что явился человек со странной фамилией Кнох, занимающий должность профессора кафедры славяноведения Казанского университета.
Олег до сего дня знал этого персонажа только по голосу, поскольку общались они по телефону. Так вот противный, занудный дискант очень хорошо подходил к длинной, нескладной фигуре и старомодному пенсне.
— Доброго дня вам, — сказал профессор, устроившись на стуле, где еще недавно сидел Николай.
— И вам, — ответил Олег. — Вы сделали то, о чем я вас просил?
В будущей войне, в этом не сомневался никто ни в Казани, ни в Берлине, решится участь Польши, основные сражения пройдут на ее территории, и многое будет зависеть от того, чью сторону возьмет польский народ… родственный восточным славянам по крови и языку, но, к сожалению, ставший жертвой свирепой европеизации.
С месяц назад с подачи Штилера был создан проект документа, озаглавленного «Мероприятия по разложению народов и армий стран Центральной Европы», и дана задача наполнить его конкретным содержанием. Другими словами, учесть специфику каждого из государств будущего театра военных действий, и продумать те принципы, по которым будет строиться пропаганда, предназначенная для воздействия на местное население, а также на войска вероятного противника.
Учитывая политический хаос, царящий от Вены до Бухареста и от Белграда до Вильно, этим противником может оказаться кто угодно.
— Несомненно, — Кнох гордо задрал подбородок, и положил на стол тощую папочку. — Извольте ознакомиться, это мой труд «О польском национальном характере», и он будет вам очень полезен.
Олег хмыкнул и подтянул папочку к себе.
Начинался «труд» со времен чуть ли не князя Болеслава, изобиловал ненужными историческими подробностями… в общем, первые две трети можно выкинуть, оставить только выводы, где есть кое-что полезное.
— Ореол освободителя, — сказал Олег, закончив чтение. — Этот метод использовал еще Наполеон во время Итальянского похода… вот только от кого мы будем освобождать поляков?
— Ясное дело! От немцев! — возмутился профессор Кнох. — Тут же все четко изложено. Амбивалентное отношение польского народа к германству покоится на тяготении к нему и глубоко скрытой ненависти… Извольте, что эту ненависть надо только возбудить, мы получим восстание и Станислав Четвертый Габсбург мигом лишится трона!
От резкого, вибрирующего голоса начинала болеть голова, так что студентам, вынужденным слушать это часами и не имеющим возможности сбежать, можно было только посочувствовать.
— Хорошо, я просмотрю вашу работу немного позже, и позвоню вам, — сказал Олег. — Огромное спасибо.
— А как насчет литовцев? — спросил Кнох, поднимаясь. — Я подготовил обзор источников…
— Сначала давайте разберемся с поляками. Я позвоню, всего хорошего, до свидания, — выпроводив профессора за дверь, Олег облегченно вздохнул.
Так, сейчас нужно будет сесть за статью, обещанную в очередной «Помощник пропагандиста» — заготовки есть, но необходимо превратить их в связный текст, а затем отдать его в личный отдел, чтобы отпечатали.
Сегодняшний текст будет посвящен дезинформации как одному из главных агитационных орудий в предстоящей войны, и тому, как интерпретировать созданные министерством мировоззрения фальшивки простому народу, как растолковывать самые невероятные сообщения… а они будут, обязательно будут.
Неплохо даже в том случае, если русские войска первыми пойдут в наступление, выставить агрессором другую сторону, предъявить какие-нибудь коварные планы Германии. Отличный вариант — выставить «доказательства» злодейств, творимых другой стороной — какие-нибудь массовые убийства славян в Берлине, и сфабриковать фотографии кайзера с охотничьим ружьем на фоне горы трупов.
Чем больше ложь, тем охотнее ей верят, и даже если потом разоблачат, то что-то останется.
Простой народ, во всех странах, на всех континентах одинаково привыкший врать по мелочам, не в состоянии поверить, что кто-то может лгать в таких колоссальных масштабах! Никакие факты не помогут до конца устранить сомнения и колебания, возникшие в тысячах голов.
Понятно, что фальшивки в первую очередь предназначены для остального мира, но и Россию они не обойдут стороной. И редакторам провинциальных газет, сотрудникам губернских управлений министерства придется их использовать, превращать в некое информационное «блюдо».
И желательно, чтобы оно было не просто вкусным, а еще и питательным.
«Никаких доказательств, одни утверждения, и побольше ярких, запоминающихся символов, — писал Олег. — Великая Евразийская Империя, Подлые Романо-германцы, Империалистическая Европа, Свободные Народы Мира…»…
Голос, донесшийся со стороны двери, прозвучал словно издалека:
— Прошу прощения, господин Одинцов, но вам срочная телеграмма.
— Что? — он поднял голову, и обнаружил, что в контору заглядывает курьер из личного отдела, не тот, которого отправил в военное министерство, а другой, помоложе, с пшеничными усиками.
— Телеграмма, — повторил он. — Из Праги.
А, понятно, это наверняка от Селезнева, соседа Олега по кабинету, отправленного в командировку — он уже две недели сидит на берегах Влтавы, хлещет пиво и жалуется на тупость местных пропагандистов.
Да, создать в независимой Чехии евразийскую партию подопечным Савицкого из отдела идеологии ПНР удалось еще прошлым летом, вот только сделать ее массовой и эффективной у них не получилось. Месяц назад сам заведующий сектором внешних отношений Николай Устрялов приходил в министерство, просил устроить для зарубежных товарищей нечто вроде «курса молодого бойца» по агитации.
А ведь если наставления потребуются остальным евразийским политическим структурам за границей, то с ума сойдешь всех обучать — Китай, Турция, Сербия, Черногория, Венгрия, Болгария, английские колонии в Азии, Таиланд, на кого там еще не жалеет денег партийный казначей Степан Петрович Ларионов?
— Давайте сюда, — сказал Олег.
Он расписался за получение и забрал прямоугольник разграфленной коричневой бумаги с обычными почтовыми пометками. Несколько раз пробежал глазами текст из двух строк, и невольно хмыкнул — надо же, Селезневу потребовалось «Наследие Чингисхана» и сборник речей Огневского на чешском языке!
И чего он не подумал об этом заранее?
И где вообще добыть такую диковинку, если она существует в природе?..
Хотя можно позвонить Савицкому или лучше тому же Устрялову — они отвечают за распространение евразийских идей за границей, и у них подобная литература должна водиться в хозяйстве. Пускай для скорости отправят по своим каналам или через диппочту, благо Базили, министр иностранных дел, смотрит на такие вещи сквозь пальцы.
— Ответ будете давать прямо сейчас? — спросил курьер, и Олег вспомнил, что он в конторе не один.
— Нет, потом. Завтра.
Сейчас нужно добить статью… кстати, время перевалило за пять, и поймать Устрялова на месте будет трудно, они там, в партийной канцелярии, не засиживаются долго… нужно сделать пометку в расписании на завтра, да с самого утра, чтобы точно не забыть, не закрутиться в вихре обычных дел.
С работой для «Помощника пропагандиста» он справился к шести.
Отдал на печать, и решил, что на сегодня хватит — учитывая, что выезд за город в выходные сорвался, можно появиться дома немного раньше, обрадовать супругу, может быть, купить ее любимых роз по дороге.
Он запер контору, и через пять минут выходил из здания министерства.
На площади Евразии такси не поймать, и это даже к лучшему, можно заглянуть в цветочный магазин, что тут рядом, на улице Единения — цены там ломовые, но зато товар отборный, да и он, откровенно говоря, не стеснен в деньгах.
В магазине Олег провел пятнадцать минут, а вернувшись на улицу, тут же остановил машину с шашечками на борту.
— Мигом довезу, — услышав адрес, сказал таксист, лысый и румяный, с красным носом завзятого выпивохи.
Обещание это водителю выполнить не удалось — Казань продолжали перестраивать, многие улицы были перекрыты, проезд по другим ограничен, и от этого в центре города то и дело возникали заторы.
Но скучать пассажиру таксист не давал, он болтал, не закрывая рта, рассказывал какие-то истории, случаи из жизни, а когда они почти добрались до цели, красноносого понесло на анекдоты.
— Вот что я слышал, только не смейтесь громко, — сказал он, понижая голос до шепота. — Летят в самолете Огневский, Штилер и Хаджиев… Трах-бабах, самолет падает, разбивается. Пассажиры погибли. Вопрос — кто же спасся? Ответ очень простой — русский народ.
И сам вопреки собственному предупреждению заржал так, что задрожали стекла машины.
Олег только головой покачал — либо перед ним дурак, либо исключительно смелый человек, хотя одно не исключает другого. За подобный анекдот с упоминанием вождя и премьер-министра, если о нем донесут в НД или в личный отдел партии, можно запросто загреметь в лагерь на год-другой, а если рассказать такое в кафе или пивной, где слушателей много, то тебя упекут лет на пять.
И правильно — нечего подрывать авторитет лидеров страны в такой ответственный момент!
— А вот еще… — начал таксист, наверняка собираясь рассказать что-то не менее опасное, но Олега спасло то, что они приехали.
Он расплатился и с облегченным вздохом вылез из машины.
Торопливо поднялся по лестнице, открыл дверь.
— Дорогая, я дома! — воскликнул Олег, предвкушая, как жена сейчас выйдет в прихожую, радостно улыбнется при виде цветов, обнимет супруга, поцелует в щеку… эх, жалко, что Кирилл сейчас в Москве, в училище, но ничего, скоро лето, и его отпустят проведать родителей.
Но никто не ответил, в квартире царила тишина, лишь тикали настенные часы в гостиной.
— Дорогая, я дома! — повторил Олег, снимая туфли. — Ты где?
Куда она могла подеваться?
В гости вроде бы не собиралась, если только выскочила в магазин, хотя для этого поздновато.
С букетом в руках он прошел на кухню, и обнаружил, что на столе лежит записка — целый лист писчей бумаги, почерк Анны. Цветы очутились на одной из табуреток, и Олег взял послание.
«Дорогой, я больше не могу так жить. Ты женат не на мне, а на своей работе. Прощай».
Всего одна строчка, и какая-то странная — что за бред, она что, была пьяна, когда писала?
— Проклятье, — пробормотал Олег, пытаясь осознать, что же это означает.
Мысли, вопреки обыкновению, ворочались с трудом, возникло ощущение, что в голове со скрипом и скрежетом вращаются заржавевшие колеса.
Что значит — «прощай»?
Это что, дурацкая шутка?
Отложив записку, он прошел через увешанную семейными фотографиями гостиную, и оказался в спальне. Скрипнула дверь гардероба, и глазам предстала задняя стенка с длинной царапиной, сиротливо висящие на крючке плечики.
Одежда исчезла… Анна что, все забрала?
И куда она могла деться, в конце-концов, не уехала же в Петроград, к сестре и племянникам? Тесть умер пять лет назад, тещу похоронили в прошлом году, и еще тогда супруга заявила, что ей нечего больше делать в родном городе.
Непонятно зачем он один за другим открывал выдвижные ящики, уже понимая, что они пусты.
С прикроватного столика исчезли тюбики и пузырьки, сгинули мелочи, без которых не мыслит своего существования женщина… и без них комната сразу стала другой, словно нежилой, даже немного чужой, будто он по ошибке попал не в свою квартиру.
Нижний ящик дернул слишком сильно, и на пол шлепнулся спрятанный под ним конверт.
— Хм… — сказал Олег, поднимая его и вытаскивая на свет божий еще одну записку.
Эта предназначалась вовсе не ему, но зато все объясняла…
Ах, Лисицын, ах сукин сын, но зачем это ему понадобилось, или он на самом деле любит Анну? И как слеп был он сам, не увидел этот роман, не обнаружил, что у супруги завелся поклонник?
Да и как обнаружить, если так редко бываешь дома?!
Что странно, Олег не чувствовал ни злости, ни раздражения, лишь какое-то тупое удивление и пустоту внутри. На самом дне сознания билась, трепыхала крылышками непонятная уверенность, что жена к нему вернется.
Ну да, Лисицын, конечно, мужчина видный, но вот каково ей будет жить с ним?
«Всяко веселее, чем с тобой, с вечно отсутствующим, пропадающим на работе» — скользнула непрошенная мыслишка, но Олег задавил ее, отогнал прочь, и неторопливо пошел на кухню.
Что бы ни случилось, надо поесть — обедал в спешке, боялся опоздать на совещание, и в животе бурчит, словно там поселилась дюжина лягушек.
В баре отыскал бутылку армянского коньяка, из найденной в запасах снеди соорудил несколько бутербродов. Отправившись за бокалом к большому серванту, обнаружил, что в главном отделении, между фарфоровыми чашками преспокойно лежит знак премии Махмуда Ялавачи, полученной им в прошлом декабре.
Красивый, блестящий, с портретом деятеля времен Чингисхана, давшего премии имя…
И неизбежным черным флажком с окантовкой из настоящего золота, с трезубцем из серебра, символом могущественного, динамичного, молодого государства, которое они все же построили…
Хотя что такое это государство?
Может быть оно, как сказал недавно тот же Шульгин, всего лишь набор установлений и норм, некое юридическое явление? Материальное воплощение Новой Ясы, построенной на евразийских принципах конституции, принятой в сентябре на состоявшемся в Монголии Великом Курултае?
Олег, само собой, ездил туда, а в августе побывал на съезде ПНР в Новониколаевске.
Но в общем и целом он находился в командировках не так много времени… непонятно, с чего Анна так взъелась? почему она решила, что он «женат на работе», ведь он старался проводить дома все праздники, каждый новый год, ее день рождения, день рождения Кирилла в декабре?
Стоп, об этом всем лучше пока не думать…
Он забрал бокал и вернулся на кухню, где выдернул пробку из бутылки.
Густой «клоповый» дух показался неприятным, а напиток, когда сделал первый глоток — горьким. Только опустошив сосуд, понял, что коньяк действительно хорош — Олег расслабился, напомнил о себе голод, по венам заструилось тепло, а мысли задвигались с привычной скоростью.
«Что, разве мы с Анной так плохо жили? — думал он, вгрызаясь в бутерброд с колбасой. — Ссорились, конечно, бывало, но не часто, и в основном все было тихо… я даже не изменял ей. Один раз не в счет»…
Это случилось на войне, во время командировки в Карпаты.
В тот день Олег впервые увидел, как горит целый город…
Когда они въехали в пределы Станиславова, многие дома уже сгорели, торчали только трубы, другие догорали.
Местами, где не обрушились стены, казалось, за пустыми окнами подложена сплошная красная материя. Через эти дыры, через обвалившиеся дома город был виден весь насквозь, от края до края. Стояли невероятный треск и грохот — когда одновременно коробятся сотни железных крыш, это похоже на орудийные залпы.
Естественно, что после такого он был в легком шоке, а тут подвернулась она…
Эх, к чему ворошить прошлое?
Роман этот оказался скоротечным, остался без последствий и Анна о нем так и не узнала.
Почему она ушла?
Вспомнилось их житье в Питере, крохотная съемная квартира, еще маленький Кирилл, редакция «Новой России», где он дневал и ночевал, порой не получая за это ничего, кроме осознания выполненного долга.
И жена это терпела!
Потом он угодил под суд, немного меньше года провел в тюрьме, и Анна от мужа не отреклась, дождалась его, хотя вполне могла заявить, что ей не нужен какой-то «каторжник», найти себе другого…
Перебрались в Москву, появились деньги, свое жилье, зато работы стало еще больше, Олег забыл, что такое выходные и отпуск. Штилер-Паук поймал Одинцова в свои тенета и сделал из него восьминогого хищника поменьше, засадил в круглосуточном режиме прясть информационную «паутину».
Чин в министерстве, и с этого времени ко всему прочему добавились командировки.
В Киев перед самым воссоединением… на Алтай и в Туркестан, чтобы осветить масштабную программу переселения, освоения пустующих восточных земель… в северный Иран, ставший Закаспийской губернией, где нужно было открыть мировоззренческое управление…
Новый переезд, Олег надеялся, что последний, на этот раз в Казань.
Просторная квартира, большое жалование, интересные дела, которыми приходится заниматься, и цель, грандиозная, великая цель, ради которой ты не жалеешь себя, работаешь на износ!
Ведь не ради денег он делал все это?!
Олег попытался отхлебнуть из бокала, и обнаружил, что тот пуст… не беда, можно налить из бутылки, там осталась еще половина, хотя нет, меньше трети… душу тронуло вялое удивление — и когда он успел столько выпить?
Хмель не ударил в голову, сделал его просто каким-то осоловевшим и отяжелевшим.
«Женат на работе» — надо же такое придумать?
А чего она хотела, чтобы он остался в «Новом времени», продолжил писать бессмысленные статейки?
Да, первое время им жилось бы лучше, но зато потом…
«Товарищество А. С. Суворина» во главе с его сыном разогнали в начале тридцать второго, а саму газету ликвидировали еще через год, к моменту окончания успешной кампании по унификации печати в евразийском духе.
Но даже если бы он сумел приспособиться, перешел бы в другое издание, все равно это было бы не то! Работа ради работы, пустое словотворчество, за которым не стоит вообще ничего, никаких идеалов и сверхзадач — и потратить на это лучшие годы жизни, когда ты молод и полон сил?
Наверняка он сейчас писал бы для нескольких евразийских изданий, для той же «Новой России», что стала толстой, благопристойной и скучной, они обитали бы в Питере… но чувствовал бы он себя настолько нужным и важным, значительной фигурой, человеком, живущим не зря?
Очень маловероятно.
Как она этого не поняла?
Если бы Олегу предложили заново выбрать в тот холодный и сырой майский день, когда он пришел на открытое заседание ПНР — еще раз вступить, или отказаться, уйти с Балтийской улицы без партийного билета в кармане?
Он бы сделал все точно так же.
— Да, — проговорил Олег. — Сейчас я пойду, и все Анне объясню.
В прихожей имеется установленный месяц назад телефон, и такой же должен находиться в квартире у Лисицына. Номера Антона он, правда, не знает, но его всегда можно выяснить, позвонив в губернское управление министерства — там должны быть в курсе, как отыскать своего заместителя начальника по общим вопросам.
Подняться стоило некоторого труда, но он справился с этой задачей.
Но едва доковылял до черного, с золоченым диском аппарата, как тот зазвонил сам.
— Вот проклятье, — пробормотал Олег, а сердце забилось в груди, точно рвущаяся на волю птаха.
Неужели это Анна? Хочет извиниться, сообщить, что вернется?
Дрожащими пальцами он взял холодную, точно изо льда вырезанную трубку:
— Да?
— Привет еще раз, — донесся из аппарата полный самодовольства голос Кирпичникова.
— Привет, — отозвался Олег — нет, это не беглая супруга, а всего лишь начальство, и это значит, скорее всего, что на службе произошла какая-то неприятность, и придется со всех ног мчаться туда.
Неужели взбрыкнуло военное министерство?
— Ты как там, стоишь? — осведомился Кирпичников. — Тогда сядь, чтобы не упасть. Ха-ха. Поздравляю тебя, дорогой друг, ибо с сегодняшнего дня ты у нас коллежский советник. Доволен?
— Ааа… — протянул Олег, открывая и закрывая рот.
Нет, он знал, что документы на представление ушли, но не верил, что их рассмотрят так быстро, и допускал возможность отказа.
Но в этот раз бюрократическая машина сработала на удивление скоро, без обычных проволочек, и он получил шестой класс в табели о рангах, полковника, если по-военному, и тысячника, если мыслить в категориях НД.
— Ты жив там? — в голосе Кирпичникова прозвучала показная тревога.
— Еще как, — ответил Олег, обретая голос. — Хм, это дело надо отпраздновать… Сейчас! Ловлю машину, и выезжаю!
Анна наверняка рассчитывала, что он будет горевать, распустит сопли и слюни?
А вот фиг!
У него есть друзья и коллеги, есть любимая работа, есть ради чего жить на белом свете!
А она еще пожалеет, что ушла, и обязательно вернется!

Под хмурым небом осени. 8

4 октября 1938 г. 
Нижний Новгород 
Голубов остановился в «Стрелке», расположенной на Верхневолжской набережной, в двух шагах от Кремля и партийного дома. Но Олег узнал об этом, как и том, что темник вызвал его к себе, только добравшись до ГЖУ, так что пришлось съездить фактически туда-обратно.
Когда выбрался из машины у крыльца гостиницы, шел снег, уже не мокрый, обычный, и белая пелена прятала от взглядов реку, острова, раскинувшиеся на другом берегу заливные луга. Невольно оглянулся и тут же одернул себя — нет, тут никаких террористов не должно быть, ведь Голубов заодно с ними.
Зато мимо проехал и остановился чуть дальше серый «Форд Меркюри» с тремя крепкими парнями из нижегородской охранки. Если Одинцова соберутся похитить или пристрелить прямо на улице, они вмешаются, но вряд ли смогут помочь, если «опричники» решат засадить излишне прыткого статского советника в тюрьму.
Номер у Голубова оказался роскошным, из нескольких комнат.
— А, явился, — буркнул он, выходя навстречу. — Давай, рассказывай, что вы тут натворили.
В пальцах темника, распространяя смрад дешевого табака, дымилась сигарета, глаза были красными, точно у бешеного быка, под ними виднелись темные мешки, а пальцы стискивали нагайку куда сильнее, чем обычно.
— Да ничего особенного, — сказал Олег, понимая, что боится этого человека до колик в желудке.
Надо оставаться спокойным… нельзя показывать, что он знает…
— Ничего особенного?! — сигарета полетела прямо на пол, лицо Голубова побагровело. — Сраные ублюдки, тупые кретины, как вы могли так подставиться, что Кириченко погиб?! Свихнувшиеся безумцы, маги самозваные убивают тысячника из корпуса, что за хрень?!
Надо дышать размеренно, не обращать внимания, что в глаза тебе летит слюна вперемешку с оскорблениями… помнить, что все это спектакль, что если темник чем и раздражен, так лишь тем, что стоящий перед ним человек до сих пор жив.
Голубов орал, хватался за рукоять лежавшей на диване шашки, даже вытаскивал из кобуры пистолет, угрожал лагерем, обзывал Олега «возомнившим о себе индюком» и «убогим болтуном», «безмозглым калекой» и «макакой Штилера», но все это не выглядело искренним, казалось наигранным.
— Присядь-ка, — сказал он, немного остыв. — Работать все равно надо, сам понимаешь.
Олег опустился на диван.
— Что думаешь дальше делать? — спросил темник.
— Хотелось бы еще раз допросить Проферансова.
— Не получится, — глазки Голубова забегали. — Убит… при попытке к бегству.
Олег ощутил, что пол у него под ногами исчез, что он падает в ледяную бездну. Ликвидировали очередного свидетеля, и на этот раз еще более нагло, чем инженера Павлова, вполне в духе «опричников».
— Ну, он там понаписал всякого, тебе это отдадут, посмотришь…
Ага, отдадут то, что не имеет никакой ценности.
— Конечно, — сказал Олег, отводя взгляд, чтобы не выдать обуревавших его чувств.
Бессилие, полная безнадежность — никаких доказательств не добыть, ничем не подтвердить того факта, что Голубов имеет отношение к розенкрейцерам и к взрывам в российских городах, свидетели ликвидированы, а подозрения одного статского советника, не совсем здорового на голову, если верить врачам, не должны никого волновать.
Если быстрого эффекта не будет, то интерес и поддержка Штилера испарятся как дым.
И что тогда?
— Так что действуй-ка, и надеюсь, что результаты будут, сам понимаешь, — и совсем успокоившийся темник подмигнул.
Тебя больше устроит их полное отсутствие.
Олег поднялся, на негнущихся ногах зашагал к выходу… может быть, пока не поздно, попросить убрать его из рабочей группы, прекратить этот фарс, вернуться в Казань, в контору «Наследия»?
— А где твоя палка? — неожиданно спросил Голубов.
И после этой фразы отчаяние в душе Олега сменилось злостью — нет, он не сдастся просто так, не отступит, будет сопротивляться до последнего, и может быть сдохнет от пули или бомбы террориста, но не даст этому вот торжествующему ничтожеству повода улыбаться так вот нагло и триумфально.
— Сломал, за ненадобностью, — сказал он, и показательно пружинистым шагом вышел из гостиничного номера.
Тут же, правда, на подобную браваду отозвалась спина… но это можно потерпеть.
Машина ждала на том же месте, никуда не делся и «Меркюри» с людьми из охранки…
Не зря ли он позвонил ночью Штилеру, может быть, поторопился?.. хотя нет, не зря, даже если сам ничего не добьется, настропаленная Померанцевым полиция начнет рыть это дело, и когда-нибудь, возможно, докопается до истины… может быть, другие, более молодые и шустрые, доведут до конца то, за что он взялся?
Нет, он сам еще кое-чего стоит!
Шофер дал газа, они вывернули на площадь Минина и покатили в сторону губернского жандармского управления. Олег потер пальцами виски, прикрыл глаза, пытаясь сосредоточиться, собраться с мыслями, что расползались, как потревоженные тараканы.
Спал мало, да еще пил ночью, так что голова была тяжелой, словно чугунной.
— Проклятье, — прошептал он. — Надо что-то сделать? Но что? Что?
Улицу Чингисхана сегодня перекрыли ради каких-то дорожных работ, и они поехали по Варварке. Когда на пересечении с Дворянской притормозили, пропуская женщину с коляской, Олегу на глаза попался крест церкви Святой Варвары, и в голове мелькнула странная мысль…
Что, если попросить помощи у вышних сил?
Все в них верят, начиная с Проферансова и заканчивая тем же покойным Кириченко, а почему он не верит?
— Притормози, — велел Олег шоферу.
Тот удивленно глянул на пассажира через зеркальце заднего вида, но приказ выполнил. Одинцов выбрался под снег, неуклюже перебежал дорогу и направился к распахнутым церковным дверям.
Внутри оказалось пусто и сумрачно, теплились зажженные непонятно кем свечки, сладкий запах ладана почему-то напоминал о детстве, о том, как ходили с отцом и матерью на пасхальную службу. Святые с икон взирали сурово и строго, лики их были мрачны, а вот сам Иисус, распятый на кресте, смотрел в сторону, словно не замечая Олега.
А он неожиданно осознал, что не может вспомнить ни единой молитвы, и это несмотря на идеальную память!
«Иже еси на небесех…» вроде бы, и что-то там дальше.
Открыл рот, собираясь начать, надеясь на то, что нужные строчки всплывут сами собой… Но понял, что не может, что для молитвы нужно нечто большее, чем слова, нужно что-то внутри, искреннее, настоящее…
Было же нечто подобное когда-то?
Но осталось на одной из ступенек успешной карьеры, было вырвано из сердца железными клещами государства-Молоха, грандиозного идола, много дарующего своим служителям, но много от них и требующего…
Этому истукану, богу силы и безопасности, гордыни и победы, «молятся» в тысячах «кумирен», в школах и домах призрения, в конторах различных учреждений и в штабах армий, «приносят жертвы» временем и душевными силами, искренне и радостно, сами того не осознавая, даже не задумываясь!
И в результате теряют способность молиться по-настоящему.
Раздался шорох, до того неожиданный, что Олег вздрогнул, нервно заозирался. Выбравшаяся откуда-то из теней старушка глянула на него неодобрительно, пожевала беззубым ртом, и пошла вдоль стены, убирая от икон огарки, ставя в гнезда новые свечи, бледно-желтые, точно вылепленные из меда.
Он снова открыл рот, но опять не смог вымолвить ни звука.
Понимал, что если напряжется, то может быть и сумеет вспомнить молитву, вот только все равно это будет фальшивка, глупая подделка, не обращение к высшим силам, а настоящий грех перед самим собой…
Есть бог или нет, но в конечном итоге ты всегда отвечаешь перед самим собой!
— Ходют тут всякие, ходют… — пробормотала старушка, шаркая мимо Олега. — И зачем? Ходют и ходют…
И действительно — зачем?
Что он делает здесь, чего ждет, того, что разверзнуться небеса и раздастся Глас Божий? Совершенно точно это не произойдет ради такого как он, вообще ничего не произойдет, откровенно говоря.
Сгорбившись, Олег развернулся и побрел к выходу.
Шофер встретил его удивленным взглядом, но ничего не сказал, и они поехали дальше. Десять минут, и остановились перед зданием ГЖУ, похожим на исполинский серый гроб, закутанный в белый саван из снега.
У самых дверей он столкнулся с генералом Ерандаковым, облаченным в серую жандармскую шинель.
— А, это вы, статский советник? — сказал тот с обычной своей сладенькой улыбочкой. — Приношу вам свои соболезнования.
— В связи с чем? С гибелью тысячника или с приездом начальства?
Генерал похихикал, и они разошлись.
Вскоре Олег уже сидел за отведенным для него столом, чуть в стороне дымилась принесенная секретаршей чашка кофе, а прямо перед ним громоздились папки с материалами, собранными за время их с Кириченко пребывания в Нижнем — протоколы допросов, экспертизы, докладные записки, схемы, технические заключения…
Не может быть такого, чтобы тут не нашлось зацепки!
Да, откровенный компромат на Голубова местные «опричники» наверняка изъяли, но кое-что могли проглядеть — они же не в курсе, что именно будет искать Олег, и что он подозревает темника в связи с террористами!
Ну что же, надо начинать…
Допросы Павлова, их вел Кириченко — для начала проверить, нет ли пропущенных листов, и если что, возмутиться по этому поводу; а затем проглядеть все, не упуская ни фразы, ни единого, самого мелкого фактика.
Пусть сведения пока откладываются… кто знает, что пригодится потом?
Он работал, не замечая, что происходит вокруг, не обращая внимания на входящих и выходящих. Заметок не делал — его память, не притупившийся с годами надежнейший инструмент, всегда при нем.
Так, а вот листы бумаги, заполненные крупными, даже изящными буквами… Проферансов?
Да, похоже, это записи номера семьдесят одна тысяча сто пятьдесят пять, сделанные им перед смертью… интересно, как выглядела эта «попытка к бегству», его пристрелили прямо в камере или хотя бы вывели на улицу?
Скорее, первое — «опричники» привыкли к безнаказанности, к тому, что нет необходимости прятать следы.
Занятно только, что старый розенкрейцер излагал вовсе не полезные для расследования сведения… Какие-то легенды, о Граале, о Марии Магдалене, об Атлантиде и бунте Сатанаила. Интересно, но неужели это все?
— Хм, ага… — сказал Олег, добравшись до листка, озаглавленного «Члены Ордена».
Но как выяснилось, обрадовался он рано — лист оказался заполнен не именами, а прозвищами!
Самыми разными… Черный Рыцарь, Граф, Метеоролог, Страж Моста…
Олег пробежал его до конца, и на предпоследнем замер, точно пригвожденный к стулу — либо перед ним невероятное совпадение, либо в числе розенкрейцеров находится некто, хорошо Одинцову знакомый!
Вовка Бер, пухлый, кудлатый и неряшливый, младше на четыре года, живший в соседнем дворе… они не были друзьями, для детской дружбы это слишком большая разница, но постоянно сталкивались и даже время от времени общались вплоть до того времени, как Олег перебрался в Петроград…
Да и потом Бер приезжал в старую столицу, пытался устроиться на работу, но ничего у него не вышло. Но уже тогда он интересовался всякими странными вещами вроде запрещенного в Вечной Империи учения графа Толстого и бредней мадам Блаватской, основательницы движения теософов, дальней родственницы первого президента Январской республики Витте.
Вовка всегда носил прозвище «Колобокс», да, именно так, за привычку добавлять букву «с» ко всем словам.
Есть вероятность, что такую кличку имеет другой человек, но она, честно говоря, не очень велика. Но если это Вовка, то в памяти даже есть адрес, где тот живет… жил после того как в четырнадцатом, накануне первой германской войны, вместе с матерью, Марией Михайловной перебрался с Рождественской.
Олег сглотнул, понял, что в горле пересохло.
Потянулся к чашке с кофе, обнаружил, что та давно опустела, и что за окном понемногу сгущаются сумерки. Увлекшись работой, и не заметил, как прошла большая часть не такого уж и короткого октябрьского дня.
В кабинете он был один, сидевшие тут постоянно жандармы то ли ушли по своим делам, то ли вообще не приходили.
— Проклятье, — пробормотал Олег, бездумно глядя на окно, за которым продолжали кружить белые хлопья.
Что делать?
Он просмотрел все материалы, что у него есть, и вот это прозвище — единственная зацепка, ниточка, потянув за которую, ты сможешь вытащить на свет божий террористический орден, доказать причастность Голубова к взрывам, доказать себе и всем, что ты вовсе не контуженный инвалид… Но поступив так, ты предашь знакомого человека, препроводишь его прямиком в лапы «опричников» или полиции.
Можно, конечно, сделать вид, что ты ничего не нашел.
И потерять шанс на собственную реабилитацию, на победу над темником, начальником штаба ОКЖ?
О да, сегодня с утра, заходя в церковь, он хотел молить небеса о каком-нибудь шансе, что поможет добиться успеха, развернуть ситуацию, но никогда не думал, что шанс будет вот таким! Стоит ли им пользоваться, имеет ли он на это право, кто он такой, чтобы обвинять Бера на основании одного лишь слова, написанного старым заключенным из фильтрационного лагеря «Оранки-74»?
Может быть, это плод фантазии Проферансова? Пустая выдумка?
Нет, не похоже…
Олег откинулся на стуле, закрыл лицо руками, чтобы не видеть проклятый листок… Поздно, он уже прочел, что там написано, и теперь нужно решать, что с этим делать…
Пустить в ход или нет?
Стать победителем и предателем?
Или проигравшим и неудачником?
Зачем он только согласился на это дело, поддался на провокацию Голубова, отказался бы себе спокойно, подождал, пока здоровье придет в норму, просидел какое-то время в «Наследии», а затем попытался бы вернуться.
А то сейчас от напряжения и переживаний последних дней внутри головы затеплился крошечный огонечек, словно завелся в мозге ядовитый червяк, оснащенный острыми зубами. Скоро он вырастет, превратится в змею, и мука станет нестерпимой, заставляющей думать о самоубийстве.
Да?.. Или нет?.. «Стучать» или молчать?
Оторвал ладони от лица, и в этот самый момент дверь кабинета открылась, внутрь вошел один из соседей, толстый подполковник с зализанными на лысину волосами и носом картошкой.
— Что, коллега, переутомились? — спросил он язвительно. — Зачем так стараться?
Олег ничего не ответил, ему было противно находиться рядом с этим человеком, не то что с ним разговаривать.
— Без лишней суеты всегда дело делается, — продолжал болтать подполковник, усаживаясь на свое место. — Поработали бы подольше с нами, убедились бы, что я истину говорю… ха-ха. Слышали последнюю новость? В Самарском академическом театре местный режиссер по фамилии Палий поставил «Макбета», только предварительно переработав его в евразийском духе… Публика, говорят, была в бешенстве.
Уж этот-то тип в той ситуации, в какую попал Олег, не стал бы сомневаться.
Ведь у него есть «кодекс чести» «опричника»… сдал бы, как пить дать, сдал бы.
Земляк, знакомый, друг, родственник… неважно, главное, чтобы «дело делалось», камеры не пустовали, в фильтрационных лагерях жизнь била ключом, и расстрельные команды не просиживали штаны зря.
А значит, нельзя поступать так, как поступил бы в этой ситуации носитель черного мундира и птичьих лап на погонах.
— Да, совершенно верно, — сказал Олег, и подполковник глянул на него с удивлением.
Но с другой стороны, если не попытаться дернуть за эту ниточку, то Голубов продолжит торжествовать, останется безнаказанным… а подобного допустить нельзя, пусть даже после этого ты никогда себе не простишь предательства, всю жизнь будешь чувствовать себя Иудой, всю жизнь, сколько бы тебе ее ни осталось.
— Верно, — повторил Олег, поднимаясь из-за стола.
Полагаться на жандармов нельзя, они больше ему не союзники, пусть даже временные… остаются полицейские из охранного отделения, в их руках заключенный хотя бы не погибнет «при попытке к бегству».
Не обращая внимания на изумленный взгляд соседа, он сорвал с вешалки плащ, схватил шляпу и пошел к двери. Выбравшись в коридор, обнаружил, что по нему шагает сам Голубов, и поспешно рванул в другую сторону, к запасной лестнице.
— Стой, сука! Куда? — донеслось из-за спины, но Олег не обернулся.
Нужные бумаги прихватил с собой, а сюда, в логово нижегородских «опричников», он больше не вернется.
Своей волей, по крайней мере.
Сбежал вниз, прыгая через две ступеньки, не обращая внимания на занывшее бедро и боль в спине. Пролетел мимо вахтера и выскочил на улицу… серый «Меркюри» должен стоять вон там, около здания, где расположено в том числе и местное управление министерства мировоззрения.
Машина с полицейскими обнаружилась в условленном месте.
— Проблемы? — поинтересовался сидевший рядом с водителем офицер, когда Олег распахнул дверцу и плюхнулся на заднее сиденье.
— Хм, дело есть… — отозвался тот.
Выслушав Олега, сотрудники нижегородского охранного отделения поскучнели.
— Обыск, задержание? — пробормотал тот, что находился за рулем, мордастый и усатый, с хитрыми и злобными глазками. — Это дело не такое простое, нужен ордер или что-то вместо…
— Почему тогда «опричники» без бумажек обходятся? — спросил Одинцов, думая о том, что эти парни только волей случая носят серые мундиры, а не черные, ну не сейчас, а в принципе, и подчиняются Померанцеву, а не Хаджиеву.
Вполне могли оказаться среди дружинников…
— Ну, они в состоянии это себе позволить, и то не всегда, — сказал сидевший рядом с водителем, худой и носатый, похожий на хищную птицу, голодавшую в последние полгода или даже дольше. — Ладно, прикрывают тебя с самого верха, так что попробуем, но ты нам заяву напишешь, что ответственность на себя берешь. Идет?
— Идет, — без колебаний бросил Олег.
Головная боль понемногу усиливается, и надо действовать быстро, до того, как приступ начнется по-настоящему, он перестанет связно соображать, превратится в наполненный страданием сосуд…
— Куда едем? — спросил мордастый.
— Провиантская, дом пять, квартира два.
— Так, давай еще парней захватим, не вдвоем же на дело идти, — и носатый бросил через плечо красноречивый взгляд на Олега, показывая, что доверенного их защите штатского он за человека не считает.
Ну и пусть… главное, чтобы все шло так, как надо.
На какое-то время с головой стало совсем плохо, и Олег с трудом осознавал, куда они едут, зачем. Затем слегка полегчало, и он обнаружил, что они уже подъезжают к Провиантской, и что сзади идет еще одна такая же серая машина, забитая крепкими парнями в одинаковых плащах и шляпах.
Ну да, вот смеху будет, если выяснится, что Бер не живет на старом месте.
Вот поворот, позади осталась громада здания политехнического института.
— Держись за нами — велел Олегу мордастый, вытаскивая из-под плаща пистолет, огромный, черный, увесистый.
Когда вылез из машины, снег залепил лицо, и показалось неожиданно холодно, будто за какой-то час похолодало градусов на двадцать. В первый момент даже перехватило дыхание, но зато отступила головная боль, осталась лишь пульсация в затылке, словно там билось второе, очень чувствительное сердце.
Дом, где когда-то жил Бер, ничуть не изменился — одноэтажный, невзрачный, с высоким крыльцом и дощатыми стенами.
В подъезд Олег вошел последним, и еще двое полицейских остались снаружи — наблюдать за окнами. Носатый позвонил в квартиру, на двери которой красовалась потемневшая от времени латунная двойка, изнутри донеслись шаги, а затем спросили:
— Кто?
Олег с одной стороны надеялся услышать этот голос, а с другой — боялся.
Ну что же, теперь пути назад нет, остается лишь взойти на Голгофу, но вовсе не как Христу, а некоей помесью всем известного предателя и Понтия Пилата, олицетворения жестокой государственной власти.
— Из жилконторы, — ответил полицейский. — Тут у вас, говорят, с печами проблемы?
— У нас? — удивленно спросил Бер, клацнул замок, и дверь приоткрылась.
В следующий момент стало очень много движения, ударов, криков.
Олег закрыл глаза, а когда открыл, то в дом номер пять вернулась тишина, но уже не мирная, а настороженная.
— Заходи, — велел, появляясь в дверном проеме, мордастый. — Двое их там, посмотришь.
Квартирка, как показалось в первый момент, была обставлена только пачками книг. Болталась под потолком лампочка в дешевом абажуре, голый стол покрывали исписанные листы бумаги.
И на полу, придавленные ручищами полицейских, лежали двое мужчин.
— Поднимите их, — попросил Олег.
— Ты? — Бер аж задохнулся от возмущения. — Я слышал, что ты-с, но не верил-с!
Он, конечно, постарел, в светлых волосах наметилась плешь, а брюшко округлилось еще больше, отросли неряшливые бакенбарды, но взгляд остался тем же — рассеянный, какой-то пронизывающий, словно его обладатель видел нечто, спрятанное за обычной, доступной всем людям реальностью.
Второго Олег не знал — русый, изящный, с ухоженной бородкой, и очень спокойный.
— Продался, значит, да-с? Карьеру сделал? — Вовка не столько осуждал, сколько горевал, и это ранило куда сильнее прямых оскорблений. — Как-с ты мог? А ведь был когда-то человеком-с!
— Заткнись, — велел носатый.
— Пусть говорит, — велел Олег. — Он прав. Когда-то я был человеком, а потом перестал. Только с тобой, Бер, произошло то же самое… зачем ты связался с этой бандой террористов? Сидели бы в своей башне из слоновой кости, так нет же, понадобилось людей убивать. Зачем?
Обладатель русой бородки поморщился.
— Мы пытались отговорить Тегера, но слишком уж вкусной оказалась наживка, — сказал он. — Невероятно вкусной… когда к тебе приходит целый генерал и говорит, что он готов помочь тебе взрывчаткой и информацией.
— Какой генерал? — спросил мордастый полицейский.
— Жандармский, — отозвался обладатель бородки. — Коренастый такой, с красным носом.
Вот и все, дело сделано, можно забыть про то, что голову терзает все усиливающаяся боль и наслаждаться победой… Олег раскрутил это дело, вышел на людей, знающих всю подноготную, способных дать показания против Голубова, вот только почему-то не ощутил ни радости, ни даже удовлетворения.
Осталось дозвониться до Штилера, сообщить ему о случившемся, обеспечить безопасность Бера и его приятеля, а заодно уцелеть самому, хотя это на самом деле не так уж и важно.
— А вы кто? — спросил Олег, с трудом складывая слова в звуки.
— Всеволод Белюстин, секретарь Духовного Капитула ордена российских розенкрейцеров. Все-равно ведь допытаетесь, так что чего скрывать, — и обладатель бородки пожал плечами. — Вооруженная борьба — крайний метод, и не все были согласны с тем, что стоит его применять. Только вот нынешнее государство, именующее себя Вечной Империей, есть зло плотное, материальное, и для борьбы с ним допустимы любые средства, хоть то же самое насилие.
— Обыскиваем тут все, — распорядился носатый. — Селиванов, пост снаружи выстави. Понял?
Белюстин говорил что-то еще, пылко и логично, но Олег был уже не в силах понять, что именно. Все силы тратил на то, чтобы удержаться, не дать себе рухнуть в пламя беспамятства, не поддаться боли.
Бер смотрел на него укоризненно, и взгляд этот жег не хуже раскаленного прута.
Вокруг суетились полицейские, деловито простукивали стены, перекладывали с места на место пачки книг.
— Ха! Вот это ничего себе! — воскликнул один из них так громко, что эта фраза дошла даже до сознания Олега.
Он обернулся.
Мордастый держал в руках знамя, но не черное полотнище с золотой каймой и белым трезубцем, а бело-сине-красное, использовавшееся со времен Александра Третьего и до тридцать второго года, до введения «Закона о Гербе и Флаге».
Символ другой России, где нет «опричнины», нет всевластной партии и фильтрационных лагерей.
— Забирай, пригодится как улика, — вынес вердикт носатый. — Давай, что тут у нас еще?
Интересного в забитой книгами квартирке нашли много — множество рукописных трудов мистического содержания, ритуальные чаши, ножи и одеяния, украшения вроде перстней или подвесок, сложные схемы на больших листах бумаги, изображающие непонятно что, то ли магические круги, то ли странные механизмы, несколько тетрадок, заполненных тайнописью.
Каждый предмет, предположительно связанный с розенкрейцерами, показывали Олегу. Тот кивал, Бер смотрел презрительно, во взгляде Белюстина светились понимание и сочувствие, и от этого было только хуже.
Боль терзала затылок точно хищник попавшую ему в лапы жертву, порой становилось настолько плохо, что перед глазами все плыло, и он вынужден был держаться за стул, чтобы не упасть. Затем приступ слабел, и он вновь мог видеть, что происходит вокруг, и даже думать, хотя последнее давалось с большим трудом.
Обыск был почти закончен, когда из-за окна донесся рык мотора, по стеклу скользнули лучи фар.
— Это еще кто? — пробормотал носатый полицейский, выглядывая из-за занавески. — Провалиться бы им!
Взвизгнули тормоза, хлопнула дверца машины, и снаружи прозвучал хриплый голос Голубова:
— Вперед, мать вашу! На этих козлов внимания не обращать!
Темник, здесь, так быстро?
Откуда только узнал?.. Хотя наверняка у него есть свои люди и в охранном отделении.
От злости и разочарования Олегу захотелось взвыть во весь голос, он сжал кулаки.
— Еще шаг, и буду стрелять! — ответил Голубову кто-то, скорее всего, тот самый Селиванов, отправленный стеречь подъезд.
— Ты видишь, что у меня есть, сука?! — рявкнул темник. — Или ослеп?!
Наверняка он предъявил свою пайцзу, большую, золотую, какую можно различить издалека даже в сумерках.
— А у меня есть приказ начальства, и я его выполню! — не отступил Селиванов. — Оставайтесь там, где стоите! Еще шаг, и я стреляю!
Голубов разразился потоком площадной брани, а Олег осознал, что головная боль отступила — не прошла совсем, но сделалась вполне обычной, какую можно терпеть, даже не обращать внимания.
— Знаком вам этот голос? — спросил он, посмотрев на розенкрейцеров.
Те выглядели ошарашенными — еще бы, откуда им знать, что именно происходит, и что они всего лишь пешки в огромной игре, в борьбе двух гигантских чудовищ, Народной дружины и имперского министерства внутренних дел.
— Да, и довольно хорошо, — ответил Белюстин.
— Тот самый «генерал с красным носом»? — пробормотал носатый полицейский. — Жопа. Попали мы либо в награды, либо в камеру… Так, Кеша?
— Ага, — мордастый кивнул. — Чего делать будем, господин капитан?
— А этот надменен и чем-то кичится? Руби не по шее — руби по ключице! — процитировал носатый «Сокровенную историю монголов». — Исполним свой долг. Ясно? Эти двое, особенно бородатый, должны уцелеть и оказаться в здании нашего отделения. Остальное — детали.
И он поднял пистолет.
Неужели в самом центре Нижнего, прямо на улице начнется стрельба?
Олег почувствовал себя неуютно — он бывал под пулями, дважды ездил в командировки на фронт, в июле тридцать второго в Карпаты, где под натиском русских и румынских войск откатывались потрепанные австрийские дивизии, и в октябре тридцать пятого в Силезию, где немцы предприняли мощное контрнаступление, надеясь повернуть ход войны в свою пользу… но там все происходило по-другому, он знал, куда и на что идет, да и сам он был несколько иным.
Моложе, сильнее, увереннее.
— Так, лица им прикройте, — продолжал командовать носатый капитан. — Улики взяли. Овчаров, ты отвечаешь за круглого, а ты, Радулов, за бородатого… тащить к машине и внутрь. Прикроем, если что, а вы за руль и уходите, и чтоб без остановок на максимальной скорости. Теперь ты…
И он перевел взгляд на Олега.
— Тебя прикрывать будет некому, но постарайся уцелеть… и выдайте ему часть груза. Хотя… стрелять умеешь?
— Нет, — признался Одинцов.
— Это несложно, — и капитан вытащил откуда-то из-за штанины второй пистолет, маленький, с коротким дулом. — Вот так снимаешь с предохранителя, целишься, и нажимаешь спусковой крючок, а как все завершится, не забудь поставить обратно, а то еще ранишь сам себя. Пали лучше в сторону, для испуга, ногами перебирай, и слушай мои команды. Ясно тебе?
— Хм, да, — Олег принял оружие двумя руками, осторожно, точно ядовитое насекомое.
Но одну тут же освободил, поскольку ему вручили грязный мешок, найденный здесь же, в квартире у Бера, судя по запаху, из-под картошки, но сейчас набитый чашами, тетрадями, ритуальными ножами и прочими «уликами».
— Все, пошли, — скомандовал капитан, и Олегу уже на ходу пришлось разбираться, как все это удержать, не рассыпав содержимое, не слишком испачкавшись и не выронив готовый к стрельбе пистолет.
В подъезде их встретила могильная тьма, а снаружи — снег, пронизанный светом фар.
Машины охранного отделения замерли несколько правее, за ближайшей прятались двое полицейских с оружием наготове. Напротив дома, перегораживая выезд на улицу Минина, застыл черный большой автомобиль, и рядом с ним бесновался Голубов, в одной руке блестит пайцза, в другой — шашка.
Увидев Олега, темник замолк, глаза его выпучились.
— Стреляйте, вашу мать! — завизжал он, и позади машины «опричников» шевельнулись две раскоряченные тени.
Грохнул выстрел, звякнуло разбитое стекло.
— Огонь! — приказал капитан, и его подчиненные принялись опустошать магазины пистолетов.
Олег рефлекторно пригнулся, рванул куда-то в сторону, под подошвами захрустел снег.
Холодное крошево залезло в туфли, набилось под брюки, и тут он вспомнил, что у него тоже есть оружие. Вскинул его и нажал спусковой крючок, руку дернуло, пуля ушла куда-то вверх, мгновением позже болью рвануло щеку, словно в нее вцепилась очень большая и злая пчела.
Голубов куда-то исчез, розенкрейцеров полицейские затаскивали в одну из своих машин.
— Проклятье, — прошипел Олег, понимая, что безнадежно отстал.
Стрелять могут и другие, а вот шевелить ногами за него никто не будет.
Он рванул прямиком через кусты, не обращая внимания на то, что треснул порванный плащ, на боль в ноге, отдавшуюся по позвоночнику до самого затылка. Вылетел прямиком на открытую дверцу автомобиля, и нырнул в нее головой вперед, врезался в кого-то сердито матерящегося.
— Ты, статский? — спросили с переднего сиденья.
— Я… я… — ответил Олег, пытаясь отдышаться, остановить бешено прыгающее сердце.
— Поехали, нечего ждать! — судя по голосу, это был мордастый.
Мотор взревел, жестяной стук возвестил, что одна из пуль воткнулась в бок автомобиля, на голову посыпалось стекло из разбитого окна. Один из полицейских крутанул руль, они с грохотом и лязгом врезались во что-то, скорее всего в машину жандармов, донеслись сердитые вопли, и один вроде бы издал Голубов.
Еще один рывок, машину занесло, так что Олег едва не вылетел наружу, удержался раздирающим живот усилием. Холодный поток воздуха из открытого окна хлестнул по лицу, и он сообразил, что они выбрались на улицу, и несутся прочь, набирая скорость.
— Дверцу закрой, — велел сидевший за рулем мордастый, и голос его прозвучал спокойно, точно они просто катались.
— Хм… да, — сказал Олег, выполнил просьбу, после чего сел.
Мешок по-прежнему был зажат в руке, пистолет в другой, и пришлось положить его на колени, чтобы ощупать щеку. Пальцы изгваздал в крови, обнаружил длинную, но неглубокую царапину, столь же опасную для жизни, как обыкновенный укол.
Повезло, если бы пуля не чиркнула по коже … пара сантиметров в сторону, и тогда…
Олега затрясло от запоздалого страха, накатила тошнота, напомнила о себе уснувшая было головная боль.
— Ничего, статский, можешь расслабиться, — сказал мордастый. — Потом напряжешься. Когда тебе придется свою и наши задницы прикрывать от жандармского гнева, ведь не зря тот тип пайцзой размахивал.
— Ничего, справимся, — сказал Олег, прикрывая глаза.
Главное — добраться до телефона, а там он дозвонится до Штилера, тот наверняка еще на работе, в министерстве, ну а уж Паук поставит на уши кого угодно, начиная от Померанцева, главы МВД и заканчивая самим Огневским, ведь дело серьезное, попахивает изменой внутри самой НД!
Веки поднял, только когда машина остановилась.
В свете единственной уцелевшей фары виднелась будка часового и отползающее в сторону полотно ворот. А дальше во тьме за пеленой снега угадывались очертания большого здания, где размещалось управление МВД по Нижегородской губернии, и в том числе и местное охранное отделение.
Олег никогда в жизни не думал, что будет рад сюда попасть.

Прекрасным майским днем… 8

27 мая 1938 г. 
Стамбул 
Аудитория была маленькой, душной и очень неудобной.
Самое противное, что не имелось никакой возможности распахнуть окна — стоило их открыть, как внутрь тут же врывался уличный шум Галаты, и даже сам Олег переставал слышать собственный голос, не говоря уже о переводчике и о тех, кто явился сюда получиться у приехавшего из империи специалиста.
Но слава богу, или лучше, наверное сказать, аллаху, что им выделили и это помещение.
В бывшей столице Турции заправляли военные, и неудивительно — полутора месяцев не прошло с того момента, как город и Проливы оказались захвачены стремительной, чудовищной по наглости атакой.
Утром пятнадцатого апреля из трюмов нескольких российских транспортов, едва подошедших к причалам, полезли бойцы морской пехоты, а небо над Стамбулом расцвело белыми «одуванчиками» парашютов. Ошалевшие турки оказались не готовы сопротивляться, десантники захватили центр, ударом с воды оказался взят порт, и вскоре в него начали заходить прорвавшиеся через Босфор военные корабли Черноморского флота.
Понадобилось два дня, чтобы установить контроль и над Дарданеллами.
А на несущиеся из столиц ведущих государств истеричные вопли о «неспровоцированной агрессии» никто не обратил внимания — за последние годы Российская евразийская империя привыкла побеждать, и привыкла к тому, что ее победы вызывают возмущение, страх и ярость.
Как сказал тогда Огневский, обращаясь к Земскому Собору — «мы взяли лишь то, что испокон веку принадлежало нам, ну или должно было принадлежать, и попробуйте это отобрать».
Но ситуация до сих пор оставалась нестабильной, в Эгейском море появились крейсера и эсминцы британского флота. Поэтому в Стамбуле военные решали все, и даже сам вождь и премьер-министр не осмеливался слишком на них давить.
Лишь длительные переговоры Штилера с Колчаком и Тухачевским привели к тому, что Олег прилетел сюда, и к тому, что министерству мировоззрения удалось открыть свое представительство — в самом центре, на проспекте Истикляль, в сером, внушительном здании, где когда-то располагались консульские службы империи Романовых.
Находящийся по соседству красивый особняк, резиденцию консула, занял командир гарнизона.
— В зависимости от формы подачи текста листовки бывают следующих видов: листовка — обращение командования, листовка — приказ, листовка — памфлет, сентиментальная листовка, листовка от военнопленных, листовка-диалог, листовка-стихотворение, листовка-воззвание, листовка-пропуск… — рассказывал Олег, и стоявший рядом с ним переводчик, усатый, носатый, смуглый, отзывавшийся на имя Энвер, переводил слова русского на турецкий язык.
Слушателями, а точнее студентами были работники управления пропаганды местной евразийской партии — созданная еще пять лет назад, она долгое время влачила жалкое существование, и вот теперь, с приходом дружественных войск, очутилась в одном шаге от того, чтобы добраться до власти.
И неплохо будет удержать эту власть в нужных руках не с помощью штыков русских солдат, а силами аборигенов, проникшихся светом евразийской идеи, готовых сражаться за нее. Чтобы такие аборигены появились, и в достаточном количестве, нужна информационная атака, интенсивная и продуманная — статьи в газетах, и сами газеты соответствующей направленности, плакаты и выступления разъездных агитаторов, трансляции по радио.
Первый шаг в пропагандистской войне был сделан в тот же день пятнадцатого апреля, когда началась операция «Врата».
Вместе с парашютистами на Стамбул посыпались тысячи листовок на турецком языке — они призывали местное население цветами, улыбками и криками восторга встретить освободителей из… английской армии.
Жители бывшей столицы Османской империи оказались сбиты с толку этим трюком, и не только они. Ведомство же Штилера завопило на весь мир, что коварный Альбион собирался занять проливы и задушить тем самым всю черноморскую торговлю России, и что доблестная армия опередила врага на какие-то часы!
Правительство Великобритании настолько ошеломил этот наглый вымысел, что опровержение последовало лишь через два дня, ну а кроме того, оно оказалось не таким громогласным, как обвинение.
Сработал эффект «большой лжи», так что многие турки до сих пор верят, что англичане и вправду зарились на Стамбул.
— По содержанию издаваемые листовки могут быть информационными, аналитическими и документальными, а по жанровым особенностям — публицистическими и художественными, — рассказывал Олег, а слушатели, сплошь мужчины от тридцати до сорока, ни одного слишком молодого, ни одного старого, старательно записывали. — Сейчас же мы рассмотрим каждый из видов, на конкретных примерах я покажу вам, как их составлять, что можно помещать в листовку, а что — нет. Начнем с листовки — обращения командования, вот образец, разработанный нашим ведомством во время прошлой войны…
Его задача, задача коллежского… а нет, вот уже три недели как статского советника министерства мировоззрения — научить этих турок основам технологии, дать в руки инструмент. Содержание же, тот материал, который придется обрабатывать этим инструментом с учетом местного менталитета, должно предоставить ведомство Савицкого, вождя идеологии империи.
Их человек прибывает в Стамбул в первый день июня… уже недолго осталось.
В секторе внешних отношений ПНР накоплен большой опыт общения с братскими партиями и их представителями, Олег же, откровенно говоря, чувствовал себя неловко, выступая перед аудиторией, не владеющей русским языком… Особенно неудобно было поначалу, когда оставались сомнения, как Энвер справится с поставленной перед ним сложной задачей.
Но переводчик оказался на высоте, он много лет прожил в России и ухитрялся как-то передавать на турецком каламбуры, рифмы, игру слов, что часто становятся основой для лозунгов, названий и прочих элементов пропаганды.
— Теперь перейдем к общим требованиям, которым должна соответствовать листовка как максимально эффективное идеологическое оружие, — продолжал Олег, не заглядывая в лежащие перед ним записи — все, что надо он помнит и так, а бумажки нужны исключительно для отчетности. — Во-первых, краткость — чтение текста не должно занимать более тридцати — шестидесяти секунд, во-вторых — концентрация, листовка должна выражать какую-то одну идею, в-третьих — простота и учет особенностей аудитории, необходимо помнить о тех, кто будет ее читать, в-четвертых…
Что больше всего нервировало — неопределенный статус территории вокруг Проливов, занятой войсками империи. Турецкое правительство наотрез отказывалось передать ее в аренду или хотя бы допустить создание русских военных баз на берегах Босфора и Дарданелл, и переговоры понемногу заходили в тупик.
Мутили воду англичане, в тридцать первом году признавшие права России на эти земли в одной из статей секретного «Персидского протокола», пользовались тем, что об этом документе знали только посвященные.
Олег, например, был в курсе.
Простая аннексия выглядела затруднительной — это не южный Иран, захваченный в те же сроки и уже добавленный к Закаспийской губернии, а до этого уже много лет находившийся в полном экономическом подчинении; и не Китай, одно название, а не государство, лишенное твердой центральной власти, раздираемый борьбой между партиями и лидерами.
Турция — вполне независимая страна, а не полуколония, и не доминион.
Стоит объявить о создании Стамбульской губернии, как к Лондону присоединится Париж, и французы не вспомнят, что мы с ними союзники вот уже более пятидесяти лет, свой голос подаст Берлин, не забывший самоубийства кайзера Вильгельма, выйдет из летаргии изоляционизма Вашингтон… Вой поднимется до небес и, глядишь, к Антиевразийскому пакту, созданному летом тридцать седьмого, присоединится кто-то еще.
Не то, чтобы такая перспектива кого-то могла испугать, но зачем лезть на рожон, если есть более надежные способы?
— Хм… на этом мы, пожалуй, прервемся, — сказал Олег, глянув на наручные часы. — Обед! Спасибо, Энвер.
— Э, не за что, — физиономия переводчика расплылась в широкой ухмылке. — Работаем!
Слушатели поднимались, один за другим выходили из импровизированной аудитории, Одинцов отвечал на их кивки — ничего, он сделает из этих парней настоящих пропагандистов, и потомки янычар будут сражаться за евразийскую идею не из-под палки, а потому что уверуют в нее всем сердцем.
В конце концов, разве они не такие же жертвы европеизации, агрессии романо-германцев, как и русские?
— Прошу простить, — неожиданно обратился к Олегу по-русски один из слушателей, а потом затараторил уже на своем, обращаясь к Энверу.
Тот кивнул и перевел:
— У Хасана есть два вопроса. Первый насчет листовок-приказов…
Ответить на этот оказалось легко, Олег еще раз продемонстрировал образец, пояснил кое-что, и турок вроде бы понял. Но вот когда озвучили второй, он смог лишь хмыкнуть и недоуменно почесать в затылке — что можно сказать человеку, который интересуется будущим родного города?
Понятно, для этого Хасана статский советник министерства мировоззрения — высокое начальство, причастное к большой политике и, вполне возможно, способное как-то повлиять на решение первых лиц империи.
Даже не просто начальства, а символ государства, его воплощение в одном лице.
«В какой-то степени каждый человек есть отражение своей страны, крохотное зеркало, вмещающее часть исполинского целого, — думал Олег, глядя в настороженное лицо Хасана, в полные тревоги черные глаза и подбирая слова для ответа. — Все вместе мы его и составляем. Миллионы хаотически движущихся кусочков, и вроде бы упорядоченное единство — парадокс».
— Не знаю, и не могу знать, — произнес он, наконец. — Все решится в ближайшие дни. Переговоры в Анкаре идут, отказаться от присутствия в окрестностях Стамбула мы не можем по военно-политическим соображениям, но посягать на вашу свободу и независимость никто не собирается.
Энвер заговорил, куда более эмоционально, чем Олег.
Хасан кивнул и, поклонившись, зашагал к выходу.
— Поехали, — сказал переводчик. — А то у Абдуллаха-эфенди все ишкембе-чорбасы съедят…
— Это было бы катастрофой, — признал Олег.
Все дни, проведенные в Стамбуле, он обедал и ужинал в одном и том же ресторане, расположенном в округе Эминеню, на другой стороне Золотого Рога, неподалеку от Большого Базара… перепробовал массу блюд, а к острому супу из рубленых потрохов успел даже пристраститься.
У выхода из здания их ждал извозчик, седобородый и важный, как мулла.
Он тряхнул поводьями, воскликнул что-то вроде «аш-шайтан!», и подковы зацокали по брусчатке проспекта Истикляль, если переводить на русский, то Независимости. Проплыла мимо англиканская церковь, потянулись узкие, спускающиеся вниз улочки Галаты, древнего генуэзского квартала, где во времена владычества османов разрешалось селиться европейцам.
Осталась в стороне башня того же имени, затем впереди появился мост через Золотой Рог.
— Ах, красавцы! — воскликнул Энвер, когда они оказались над водой, и Олег не сразу понял, к чему это.
Но переводчик махнул рукой, и стало ясно, что смотрит он на в сторону Босфора — там, разрезая могучим форштевнем серые волны, шел огромный военный корабль, ощетинившийся жерлами пушек, дальше виднелось несколько судов поменьше, и свежий ветер трепал черные флаги с белым трезубцем.
— «Мухали», ээээ… — прочитал переводчик, зрение у которого было не хуже орлиного. — Кто это?
— Один из первых сподвижников Чингисхана, завоеватель Китая, его правитель-наместник, — ответил Олег.
Судя по названию, из Черного моря в Эгейское направлялся линкор из новейшей серии.
И один взгляд на его величественный силуэт поднимал в сердце волну торжествующей гордости — вроде бы не так давно, каких-то десять лет назад никто не считался с Россией, многие полагали, что как политическая и военная сила она перестала существовать, зато теперь ее не просто уважают, а еще и боятся!
Черное-бело-золотое знамя внушает страх половине мира!
Еще бы — бескровное «воссоединение» с Украиной, победа над Японией, не особенно яркая, но неожиданная для всех, вторая германская, окончившаяся развалом Австро-Венгрии, и третья германская тридцать пятого — тридцать шестого, настоящий триумф и в Азии, и в Европе, молниеносное наступление, с одной стороны сбросившее японцев с материка, а с другой окончившееся в предместьях Берлина.
И теперь русские части стоят на берегах Хуанхэ и в Словакии, военные базы появились на Адриатике и Индийском океане… Кстати, где-то в Иране несет службу Кирилл, выпущенный из военного училища подпоручиком в Несвижский гренадерский полк.
При воспоминании о сыне Олег испытал новый прилив гордости.
Затем из памяти непонятно почему начали всплывать эпизоды командировки в Силезию во время прошлой войны — фотокорреспондент снимает бойцов за чтением газет, пересаживает их так и эдак, перевешивает каски с одного на другого, заставляет брать в руки винтовки, по всякому поворачиваться, и пехотинцы сносят все это с необычайным терпением; тянущаяся по дороге колонна, плюхают по грязи лошади, ревут моторами грузовики, у запасливых артиллеристов на лафетах чего только нет, вон целая коровья туша, вон выводок связанных за шеи гусей, что метут лапами землю; город, что издалека выглядит целым, видны дома, костелы, ратуша, но когда подъедешь, становится понятно, что все дотла разрушено — каждое здание можно сравнить с решетом, в них пробоины, большие и малые, от снарядов всех калибров, на улицах валяются искалеченные машины и убитые люди, в воронок столько, что «НАЗ» то и дело подбрасывает…
Да, немцы там бились отчаянно, но переломить ход войны не смогли.
Словно выныривая из прошлого, впереди на мост вырулил мощный грузовик, под завязку загруженный солдатами, за ним показался еще один. Проехали еще немного, и стало ясно, что у причалов напротив вокзала Сиркечи разгружается большой военный транспорт — кричали офицеры, по трапам бегали люди, росли штабеля ящиков.
Тут же было множество машин с символикой Имперского строительного управления на бортах — белый кречет империи, древний символ Чингизидов, но с молотком в одной лапе, и с лопатой в другой.
— Э, сколько их… — протянул Энвер. — Зачем приехали, не знаешь?
Олег только плечами пожал.
Да, странно это выглядело — город и так забит войсками, куда добавлять еще, и что тут делают люди из ведомства Иваницкого, обученные строить дороги и временные порты, тянуть железнодорожные пути, сооружать противотанковые рвы, Доты, Дзоты, укрепленные районы и целые оборонительные линии?
Неужели мы готовимся отражать наступление на Стамбул?
Но чье?..
Болгария в союзе с нами, греки в войну не полезут, союзная им Англия далеко… разве что турецкие войска могут попытаться освободить старую столицу, но после месяца с лишним мира это выглядит маловероятным.
Пока Олег ломал голову, они оставили Золотой Рог позади, и слева выросла серо-бурая громада Айя-Софии.
Многие века султаны пытались выстроить мечеть, что величием превосходила бы бывшую церковь императоров Константинополя, но все усилия мусульман не увенчались успехом. Грандиозное здание подавляло, странным казалось, как земля вообще в состоянии носить такую тяжесть, и недоразумением выглядел золоченый полумесяц на куполе.
Ну да, многие ура-патриоты еще в апреле предлагали сбросить его наземь, вернуть крест, разрушить пристроенные во времена владычества османов минареты… счастье, что эта безумная идея не нашла поддержки у премьер-министра и его ближайших помощников.
Пойди русские на такое, они могли бы забыть о дружелюбном отношении со стороны местных.
— Вот мы и приехали, — вскочивший с сиденья Энвер похлопал извозчика по плечу, и тот натянул поводья.
Ресторанчик Абдуллаха-эфенди выглядел не очень презентабельно — никакой вывески, грязноватое стекло, дверь висит на одной петле, но зато кормили тут просто божественно, и за сущие копейки, если сравнивать с Россией.
Олег переступил порог, и его окутало облако чесночного запаха, всегда витающее там, где готовят ишкембе-чорбасы. Навстречу поспешил хозяин — жилистый, приземистый, с усмешкой в недрах седовато-черной бороды.
— Может быть, «львиного молока»? — поинтересовался Энвер, когда они уселись за стол. — Кувшин-другой, э…?
— Нет, — Олег покачал головой.
Ракы, анисовую водку, которую турки мешают с водой, отчего она становится молочно-белой, он пробовал, но сегодня еще работать, проводить вторую часть занятия, и негоже делать это, будучи под хмельком.
— Ну, как скажешь, — и переводчик вздохнул с показательной скорбью.
Абдуллах-эфенди принял заказ и удалился, и Олег откинулся на стуле, прикрыв глаза.
Кто бы мог подумать лет пятнадцать назад, что его занесет так далеко от дома, да еще и в чине статского советника? Удивительно повернулась судьба… начал он этот путь в Питере, в «Новой России» на нищенском жаловании, а к настоящему моменту добрался до Стамбула и высокого поста в министерстве!
Много кого встретил за эти годы, и кое-кого уже нет…
Севка Багров умер в тридцатом от болезни печени, Олег еле сумел вырваться на похороны…
Дмитрий Успенский возглавляет волостное управление ПНР где-то в Прибалтике…
Игнат Архипов убит осколком авиабомбы в Манчжурии на последней войне, похоронен в братской могиле где-то под Харбином…
Новгородец Аркаша поймал пулю в голову во время путча «левых» в Москве весной двадцать девятого…
Голубов… ну да, этот непотопляем, командовал «опричниками» на Кавказе, после «воссоединения» руководил созданием НД на Украине, стал секретарем управления казачьих войск, к настоящему времени уже генерал-майор и начальник штаба Отдельного корпуса жандармов.
Давид Ортенберг возглавляет отдел печати в министерстве…
Сотрудники по губернскому управлению — Роман перебрался в Киев, вроде бы у него все хорошо, Эрик остался в Питере, но от партийных дел отошел, и уже много лет о нем ни слуху, ни духу.
Как и о Торопце, сгинувшем после ликвидации Большого Заговора…
Ну, с Лисицыным все ясно… с ним Анна.
При воспоминании о бывшей супруге Олег поморщился — так и не смог забыть ее, не женился вновь, хотя они развелись и формально он был свободен, да и интересных, приятных женщин вокруг хватало.
Но нет, понимал, что это будет суррогат, фальшивка.
За все эти годы они виделись несколько раз, и в последний — в Москве летом тридцать седьмого, когда оба приехали на торжественны выпуск Александровского военного училища, посмотреть на сына в новенькой офицерской форме, сияющего, такого счастливого.
Анна тогда была холодна с бывшим супругом, а он…
Нет, лучше не вспоминать!
Может быть, все-таки заказать кувшинчик ракы?.. Энвер обрадуется…
Но зато в глазах слушателей будет разрушен образ знающего и авторитетного лектора, безупречного пропагандиста.
— Где там наша еда? — спросил Олег, поднимая веки, и в этот момент сам Абдуллах-эфенди приволок хлебницу, и официанты начали подтаскивать тарелки.
С ишкембе-чорбасы, с имам-байылды, «обмороком имама» из баклажанов и прочих овощей, с котлетками-кюфте, нежными, прямо-таки тающими во рту, с пийязом, салатом из белой фасоли, непременным кебабом.
А запивать все это изобилие полагается свежайшим айраном.
— Вот и она, э… — сказал Энвер, вооружаясь ложкой. — Э, друг, ты уедешь от нас толстый! Вернешься домой, и никто тебя не узнает. Соседи спросят, родственники спросят — где был? Отвечай правду только!
Олег рассмеялся:
— Отвечу правду, не сомневайся.
Они прикончили закуски-мезе и принялись за суп, когда дверь ресторанчика открылась и внутрь шагнул русский офицер в мундире пехотинца.
— Статский советник Одинцов? — поинтересовался он, подойдя к их столику.
Олег удивленно поднял глаза:
— Да?
Корнет, молодой, с тоненькими усиками и очень черными глазами на скуластом лице… что ему нужно?
— Извольте представиться, корнет Джигалдиев, отдел связи стамбульской комендатуры. Вам телефонограмма из Закаспийской губернии.
Весточка от сына?
Но как Кирилл, простой подпоручик, сумел передать ее?
— Хм… — спасибо, — Олег взял бланк, украшенный шапкой военного министерства, пробежал глазами.
Сначала он вроде бы уловил о чем речь, потом решил, что это какая-то ошибка, а когда захотел в этом удостовериться, то буквы перестали складываться в слова, а те прекратили составляться в предложения.
— Э, друг, что с тобой? — озабоченный голос Энвера прозвучал так тихо, словно тот не сидел рядом, а находился за дверью ресторана.
Нет, надо собраться… он должен убедиться.
Так, еще раз, сжав зубы…
«С горечью сообщаем, что подпоручик Одинцов погиб вечером двадцать шестого мая. Произошел несчастный случай на артиллерийском складе. Тело самолетом отправлено в Казань. Приносим наши искренние соболезнования, он был храбрым, многообещающим офицером и хорошим товарищем.
Дано: Мешхед, 27.05.1938, заместитель начальника штаба Несвижского четвертого генерал-фельдмаршала князя Барклая де-Толли гренадерского полка, подполковник Сречка.
Принял: командир отдела связи стамбульской комендатуры штабс-ротмистр Брегис».
Олег сжал руку, не обращая внимания, что сминает телефонограмму в кулаке, попытался что-то сказать, но остановился, открыв рот — что можно вообще произнести в такой момент, какой звук издать, как выразить то, что сердце твое остановилось, что его пробил ледяной шип горя?
Корнет смотрел сочувствующе, переводчик недоуменно, и от этих взглядов становилось только хуже.
Ох, как бы он хотел сейчас остаться один!
Кирилл погиб… его сын мертв… красивый, сильный парень, которому еще жить и жить… Почему?.. Как такое могло произойти?.. Что это еще за дурацкий «несчастный случай», о котором упомянул замначальника штаба Несвижского полка?
Накатило желание что есть силы ударить по столешнице, чтобы эти проклятые тарелки разлетелись в стороны, чтобы порезаться, ободрать кулаки, чтобы стало больно разбитым рукам… может быть, тогда ослабеет душевная боль?
Но Олег сдержался — невероятным, выворачивающим нутро усилием.
— Да, — наконец смог произнести он, с трудом ворочая тяжелой, будто свинцовой челюстью. — Спасибо, корнет… Вы могли бы… я хотел бы попросить вас об услуге?
— Конечно, ваше высокородие, — Джигалдиев подобрался.
— Не могли бы вы передать это же в Казань, номер… — и он продиктовал телефон квартиры Лисицына, там должна быть Анна, ей необходимо знать, чтобы встретить тело и организовать похороны.
Сам он, как бы ни хотел, не успеет добраться в столицу империи вовремя.
Гражданского авиасообщения из Стамбула сейчас нет, можно попытаться найти место в одном из военных самолетов, долететь до Одессы или Симферополя, но никто не гарантирует, что оказия представится сегодня или завтра.
— Хорошо, мы постараемся, — пообещал корнет. — Может быть, вам врача вызвать?
— Нет, — Олег покачал головой. — Я справлюсь… Да, к кому у вас можно обратиться…
Выслушав просьбу, Джигалдиев обещал узнать насчет транспорта в Россию и вечером заехать в гостиницу.
— Так что все же случилось, друг? Эээ? — спросил Энвер, когда корнет вышел из ресторана. — Можно спрашивать?
— Мой сын мертв, — произнести это оказалось куда легче, чем думал Олег.
Лицо переводчика сморщилось, он покачал головой:
— Э, пусть Аллах или ваш Бог примет его с честью там, на небесах. Это очень больно. Никому, даже злейшему врагу не пожелаю потерять свою кровь.
— Наверное, да… — Олег попытался улыбнуться, но губы его не послушались, словно он внезапно забыл, как улыбаться. — Но он погиб как офицер… за свою страну, за нашу родину… Каждый из нас должен быть готов пожертвовать всем… собой, даже сыном…
Фразы выходили короткие, бессвязные, и он понимал, что убеждает в первую очередь себя, что пытается найти в смерти Кирилла какой-то смысл, какое-то оправдание, а не только горе и боль…
Как будто может быть смысл в такой ситуации.
— Ты плачь, не стесняйся, друг, — Энвер ободряюще похлопал Олега по плечу, и рявкнул что-то по-турецки.
Рядом тут же материализовался Абдуллах-эфенди с встревоженным выражением на лице. Всплеснул руками, исчез, как джинн из восточной сказки, а вернулся уже с графинчиком «львиного молока».
Плакать Олег не хотел, он вообще ничего не хотел, ни есть, ни пить.
Когда Энвер практически всунул в руку стакан ракы, пришлось отхлебнуть, но вкуса не почувствовал.
— Нет, спасибо, не надо… — он отставил посудину, и увидел на лице переводчика настоящую тревогу.
— Все отменяем сегодня? Второй части лекции не будет? — спросил Энвер.
— Почему? Нет… — Олег сосредоточился: что бы ни происходило, у него и в самом деле есть долг перед министерством, страной и народом. — Я могу улететь уже ночью, но пока я тут… Нужно научить их как можно большему, а потом Штилер пришлет замену… кто-то другой… Сейчас я хочу пройтись…
Что ему и в самом деле нужно — это свежего воздуха, лишенного чесночной и уксусной вони, густого запаха жареного мяса и пряностей.
— Э, конечно, конечно, — переводчик замахал руками, подзывая хозяина.
На улице стоял жаркий, солнечный день, но Олегу показалось, что проспект Диван Йолу погружен в сумрак. Ноги сами понесли его в сторону Айя-Софии, мимо кофеен и магазинчиков, ресторанчиков и наргиле.
Энвер топал сзади, но под руку не совался, с утешениями не лез.
Куда он идет, Олег сам не знал — сначала свернул в сторону мечети Султанахмед, чья серая туша тянулась к небу многочисленными лапами минаретов, потом она вроде исчезла из виду. Внутри царила мертвая ледяная темнота, и в ней зарницами вспыхивали отдельные мысли… почему, отчего так случилось, разве не мог сын выбрать другую карьеру, не такую опасную?
Ох, как бы дорого он заплатил за то, чтобы самому умереть, а Кирилл остался жив!..
Кому только можно отдать за это деньги, есть ли вообще сила, стоящая над людскими судьбами?..
И где она находится, как до нее достучаться?..
В этот самый момент Олег споткнулся, и обнаружил перед собой один из мощных контрфорсов, что поддерживают стены Айя-Софии, а дальше — неказистое на первый взгляд, обшарпанное строение из красного кирпича, с крестом на куполе.
Святая Ирина, церковь, стоявшая тут еще до того, как император Юстиниан начал строить величайшее святилище мира. И вот ее-то у турок реквизировали, превратили в действующую церковь, даже вроде бы собрали древние православные иконы из разных мест, из России что-то привезли, с греческого Афона…
Олег, естественно был крещен, как и положено, и нательный крест носил… но это все.
Желания молиться он не ощущал очень много лет, а последний раз заходил в храм, когда они жили еще в Москве, и Анна решила посетить всенощную на Рождество… это было в тридцать первом году, и он тогда чувствовал себя дурак дураком, стоя между истово крестившихся старушек в платках и глядя, как разряженный батюшка бормочет что-то невнятное.
Но сейчас его отчего-то потянуло к распахнутым дверям Святой Ирины.
Может быть, там удастся найти облегчение, сбросить груз, что тяжелым могильным камнем лег на душу? Или хотя бы понять, получить ответ, почему все так глупо случилось, отчего Кирилл погиб, и не героем, в бою, жертвуя собой ради товарищей, народа и родины, а при несчастном случае… не успев даже встретиться с врагом, показать себя, не успев жениться, не успев вообще ничего!
Ему же было всего двадцать два!
Внутри оказалось пусто и сумрачно, теплились зажженные непонятно кем свечки, сладкий запах ладана щекотал ноздри, и зверски хотелось чихать. Святые с прячущихся в сумраке икон взирали сурово и строго, лики их были мрачны, а вот сам Иисус, распятый на кресте, смотрел в сторону, будто не замечая Олега.
Накатил страх, смешанный с тревогой, и он оглянулся.
Энвер остался на улице, правоверному нечего делать здесь, древний храм пуст, как скорлупа от съеденного яйца, и столь же бесполезен… что он ожидал здесь найти, на что надеялся, на то, что бесплотный голос зашепчет ему в уши, или что голубь Святого Духа закружит на головой, распространяя сияние благодати?
Раздался шорох, до того неожиданный, что Олег вздрогнул.
Выбравшаяся откуда-то из теней старушка глянула на него неодобрительно, пожевала беззубым ртом, и пошла вдоль стены, убирая от икон огарки, ставя в гнезда новые свечи, бледно-желтые, точно вылепленные из меда.
Иконы, иконы, иконы, лица святых…
Одного замучили язычники, другой тридцать лет просидел на каменном столпе посреди пустыни, третий замуровал себя в пещере, оставив только узкое окошечко, и питался исключительно просвирами… что они могут знать о чувствах отца, потерявшего сына, что вообще могут знать о жизни те, кто от нее отрекся?
Отчаяние душило его, черными клубами поднималось изнутри.
Хотелось уйти, сбежать, но в то же время ему некуда было идти теперь и незачем…
Хотя нет, почему?
Что бы ни случилось, есть дело, которому он посвятил всю жизнь, и постыдным будет уйти, дезертировать, отступить в такой момент, когда страна напрягает все силы, борясь с врагом, когда остался один, решительный шаг до полной победы!
У статского советника Одинцова имеется свой участок борьбы, и отдать его в чужие руки невозможно.
От этих мыслей стало немного легче, он ощутил, что вновь может дышать, двигаться и разговаривать, легко и свободно, как остальные люди. Исчезла ледяная броня, что сковывала тело и ум, но не сгинула вовсе, а словно переместилась внутрь, превратила в айсберг сердце.
Распрямившись, Олег развернулся и побрел к выходу.
— Э, ты как? — встретил его Энвер. — Может быть, отменим все, я объясню людям, скажу…
— Не стоит. Я должен довести дело до конца, — слова эти прозвучали натужно, не совсем естественно, но по крайней мере внятно и вроде бы даже спокойно, без надрывных интонаций. — Где наш извозчик?
— Сейчас найдем! — воскликнул переводчик, и рысью устремился к Айя-Софии.
Перед ней в любое время дня и ночи можно найти свободную пролетку.
Олег неторопливо пошел за Энвером — да, Кирилла не вернешь, и лучшее, что можно сделать сейчас, это продолжить жить, остаться человеком, не превратиться в воющий, плачущий комок горя.
Пусть сын, где бы он ни был, гордится отцом!
На мгновение печаль возвратилась, ударила с такой силой, что на глазах выступили слезы, но он справился, одолел непрошеное чувство, и к тому моменту, когда рядом остановился извозчик, смог даже улыбнуться.
— Залезай, поехали, — пригласил Энвер. — Немного опоздаем, но не страшно.
Святая Ирина пропала из виду, осталась позади Айя-София, серебрящимся под солнцем завитком лег впереди Золотой Рог. «Мухали» и сопровождавшие его эсминцы давно прошли мимо Стамбула, но военный транспорт все еще разгружали, и грузовиков рядом с причалами вроде бы стало даже больше.
Извозчик хлопнул поводьями, цокнул языком, и пролетка начала взбираться на крутой холм Галаты.
— Если хочешь, то мы все пойдем в мечеть и помолимся за твоего сына, — предложил Энвер. — Никто не откажется, даже те, кто плюют на минбар и видеть не желают муллу в своем доме. Сделаем, ээ?
Олег покачал головой:
— Нет, спасибо. Не надо.
Они выбрались на Истикляль, вот и англиканская церковь.
Олег тяжело спрыгнул с повозки, на миг ему показалось, что лишившиеся обычной силы ноги не выдержат, согнутся, и он повалится на мостовую словно куль на радость всем зевакам.
— Э, осторожнее, — Энвер поддержал, не дал упасть.
Слушатели уже собрались, в их взглядах, обращенных на статского советника имперского министерства мировоззрения, читалось удивление — раньше всегда приходил с перерыва на обед вовремя, да и выглядит как-то странно, не как обычно.
— Прощу простить меня за опоздание, — сказал Олег, рядом привычно забубнил переводчик. — Мне кажется, что имеет смысл изменить тему… Вы получили представление о достаточном количестве инструментов, необходимых пропагандисту, вы знаете теперь, как писать статьи, сочинять лозунги, работать с листовками и плакатами, как выступать перед аудиторией… — он сделал паузу, давая Энверу закончить фразу; изумления в темных глазах турецких агитаторов стало больше. — Да, у вас впереди курс по евразийской идеологии и ее практическому применению, его проведет специально обученный человек, мне же хотелось вспомнить Чингисхана, а точнее моральные принципы, на которых было построено его государство, те идеи, на которых создается новая Российская империя, и которые лягут, я надеюсь, в основу новой Турецкой республики…
Надо дать им понять, что никто не посягает на независимость созданного Ататюрком государства.
— Основа этой системы — нравственные требования, которые великий завоеватель применял к своим подчиненным, те качества, по каким он выбирал соратников. Их не так много, и главные среди них это верность и стойкость, а наиболее презираемые, если можно так сказать, отвергаемые — предательство и трусость.
Новая пауза.
— Перед нами шкала координат, на которой можно с легкостью разместить всех людей, поделить их на две категории… — Олег говорил спокойно и убежденно — пусть он немного не довел курс до конца, главное он успел сделать, он заложил основу, а сейчас наполнит ее неким моральным смыслом.
Если получится и это, то можно смело лететь домой, попытаться успеть на похороны. Посмотреть, как в землю опустят то, что еще недавно было сильным и красивым юношей, офицером, его сыном.
А потом… увидим.
— Для одних материальное благополучие и безопасность выше их личного достоинства и чести, и поэтому они способны на предательство, не считают его чем-то для себя невозможным. Другие, и встречаются они гораздо реже…
Пол под ногами вздрогнул, Олег осекся, услышал недоуменный вскрик.
Затем его ударило в лицо, отшвырнуло в сторону, голову заполнил тяжелый гул, перед глазами потемнело.
Поднял веки он, как показалось в первый момент, через мгновение, но обнаружил себя лежащим. Хотя вокруг все плыло и кружилось, сумел разобрать, что аудитория перестала существовать, что он валяется рядом с огрызком стены, а дальше, в каком-то метре, виднеется мостовая Истикляля.
Клубилась каменная крошка, а меж обломков и осколков виднелись изломанные окровавленные тела. Вдали истошно, на одной ноте, визжала женщина, и этот звук вбуравливался в мозг, причинял жуткую боль.
— Что?.. — вместе с горячими брызгами сумел выхаркнуть Олег, почувствовал вкус крови.
Но боль усилилась, стало ясно, что разламывается голова, спину будто поджаривают на гриле, и еще какой-то непорядок с ногами. Но что именно не так, он сообразить не смог, накатила черная волна, накрыла его подобно ватному колючему одеялу и уволокла за собой в пустоту, где нет ничего, ни горя, ни страдания, ни страха.

Под хмурым небом осени. 9

10 октября 1938 г. 
Казань 
За то время, что Олег провел вдали от столицы, приемная министра мировоззрения совершенно не изменилась.
Те же картины на стенах, со вкусом подобранная маленькая коллекция «малых голландцев», те же мраморные статуи в углах, и не новоделы, а настоящие, привезенные из Греции — Пан, играющий на свирели, смотрящаяся в зеркало нимфа с отбитой рукой, Арес в конегривом шлеме.
— Шеф занят пока, придется немного подождать, — сказал Покровский, протягивая ладонь для пожатия. — Ты как, тут посидишь, или, может быть, пойдешь к нам, по чашечке кофе выпьем?
В приемной находился только дежурный адъютант, дверь прямо открывалась в логово самого Паука, а та, что располагалась справа, напротив огромных, во всю стену окон, вела в личный отдел министра, где сидели секретари, стенографисты, офицеры связи от военного и морского министерств.
— Хм… лучше тут, — сказал Олег.
Видеться с людьми, с которыми когда-то работал, не хотелось.
— Ну, как знаешь, — Покровский привычным движением поправил очки. — Как рана? Здоровье в целом?
— Нормально.
Пуля из пистолета «опричника» оставила шрам, тот подживал, не доставляя особого беспокойства, разве что мешал бриться. Приступы головной боли Олега не посещали с того дня, спина не тревожила, ходил он спокойно и легко, и палку едва не забыл в квартире у Шульгина.
Так, если глядеть со стороны, можно было сказать, что все хорошо.
Вот только он смотрел на себя не со стороны.
— Приятно слышать. Думаю, что еще увидимся, — секретарь министра коротко кивнул, после чего исчез за дверью личного отдела.
А Олег прошел к окну, туда, где занавеска была отдернута.
Внизу, за стеклом лежала площадь Евразии, скользили машины, ходили люди, и надо всем этим, заключив столицу в холодные объятия, бушевала белая мгла первой в этом году, очень ранней метели. От порывов ветра дрожали оконные рамы, снежные столбы гуляли по мостовой, сшибаясь и рассыпаясь, чтобы заново возникнуть на другом месте.
Нечто подобное царило и у Одинцова в душе.
Мучительный хаос, ледяное, бешеное, ядовитое клокотание.
На похороны Анны Олег не попал, не мог уехать из Нижнего Новгорода вплоть до вчерашнего дня. Узнал только, где ее похоронили — выяснилось, что на Арском кладбище, рядом с сыном — и съездил туда сегодня утром, чтобы постоять рядом со свежей могилой, положить на нее несколько гвоздик, постоять еще, пытаясь найти в душе какие-то слова, обычные или молитву, и не отыскав ничего.
Душу тяготила даже не тоска, а желание покончить со всем этим раз и навсегда.
Лечь рядом с женой, укрыться одеялом из холодной, промерзшей земли, уснуть и никогда не проснуться…
— Не стооит так переживать, — голос Штилера заставил вздрогнуть, Олег обернулся.
Министр стоял на пороге своего кабинета, спокойный, улыбающийся, а рядом с ним мрачно сопел могучий, высоколобый мужик с зачесанными назад густыми волосами, и багровое лицо его говорило о высшей степени волнения.
— Но Иван Иванович, это ведь невозможно! — воскликнул он. — Весь процесс…
— Все, раазговор окончен, — отрезал министр, и плечи известного всей стране режиссера поникли.
Понурив кудлатую голову, он побрел к выходу.
— Так, теперь ты, — Штилер поманил Олега пальцем. — Заходи, заходи, победитель.
Последнее слово резануло по сердцу острее бритвы — уж кем, а триумфатором не себя не чувствовал, скорее обескровленной жертвой на пыточном столе или подопытным кроликом, распятым на электродах.
Хотя если опять же смотреть со стороны…
Олег прошел в кабинет вслед за хозяином, и окунулся в вечно царящий тут коктейль запахов — дорогой одеколон, крепкий кофе, свежие цветы, их в больших вазах, что стоят всюду, меняют каждое утро.
Прямо над огромным рабочим столом — портрет Огневского кисти Исаака Бродского, а справа, напротив окна, куда меньшая по размерам, но все равно притягивающая взгляд репродукция Васнецовского «Витязя на распутье». Пропагандистская живопись, грамотно сделанная икона, образ вождя, обязательный элемент оформления кабинета высокопоставленного чиновника, и пример настоящей живописи.
— Саааадииись, — протянул Штилер, опускаясь в свое кресло. — Видел этого, Эйзенштейна? Знаешь, чем он сейчас занят? Снимает фильм про Александра Невского, про побоище на Чудском озере и все такое… Интересно, да, полезно, да, но пока неактуально, мы в данный момент с Германской империей не воюем… А ведь пришел дополнительных денег просить и о том, чтобы сроки я ему продлил, и это в тот момент, когда страна напрягает все силы! Эх, вот если бы он фильм про Крымскую войну затеял, об осаде Севастополя, вот это было бы другое дело…
Болтая, министр разглядывал Олега и одновременно постукивал карандашом по столу.
— Но это все лииирика, — продолжил он после короткой паузы. — Вернемся к главному. Померанцевские сыщики накрыли всю розенкрейцерскую шайку, всего более сотни человек. Главным у них там какой-то барон Мёбес, а Боевой Организацией… наверняка назвали в честь эсеровской… ведал некто Тегер Евгений Карлович, немец по крови и родившийся в Германии. Настоящие враги по духу, даже по происхождению не наши! Но сейчас они всеее сидят по коробкам и дают показания, а кто пока молчит, тот тоже скоро заговорит. Ну а Голубов…
Тут Штилер злорадно усмехнулся:
— Бравый казак наш, находившийся под домашним арестом, вчера застрелился, и Хан, я дуумаю, вздохнул спокойно. Теперь никто не докажет, что глава дружины знал об этой интриге, а так он может заявить, что все это инициатива сошедшего с ума начальника штаба ОКЖ, и все. Ованесяну выговор, и на этом дело закрыто.
Еще несколько дней назад Олег злился на Голубова, ненавидел и боялся его, мечтал о смерти давнего недруга, но узнав, что тот покончил с собой, не испытал даже тени радости, лишь нечто вроде вялого усталого облегчения… подобный исход был предрешен давно, в тот снежный вечер, когда полицейские ворвались в квартиру Володьки Бера.
Того самого, что сейчас, по словам министра, «сидит в коробке»…
Того самого, которого предал статский советник Одинцов, приятель из детства…
Он старался об этом не вспоминать, но не всегда получалось, вот и сейчас грудь резануло болью.
— Одного я не могу понять, — сказал Олег, без особого успеха стараясь не обращать на нее внимания. — Ради чего Голубов… и через него Ованесян с Хаджиевым… шайка «опричников» затеяли все это? Зачем им понадобились взрывы в Москве, Казани, жертвы, бессмысленное расследование?
— Все предееельно просто, — Штилер вновь улыбнулся, на этот раз покровительственно, и выбил карандашом на столешнице замысловатую мелодию. — Ты просто несколько не в курсе. Весной, с началом войны, влияние НД начало падать, у них понемногу начали отбирать структуры и полномочия, а значит, и власть…
Ну да, планируемый перевод железнодорожной жандармерии в МВД, запрет на деятельность «опричнины» в Восточной Европе, передача функции регистрации населения в полицию, сосредоточение политического иска в руках Особого отдела департамента полиции, слухи о том, что даже лагеря будут отобраны из ведения Хаджиева — обо всем этом Олег слышал, но никогда не пытался взглянуть на происходящее системно.
— Но как может Хан допустить, чтобы усиилились его соперники, я, Щербаков, Померанцев и Тухачевский с Колчаком? Нет, не может, и он решает сделать контрманевр — показать, что спецслужбы, входящие в состав НД, стране и народу нужнее, чем армия или губернские управления партии… И как никогда вовремя под руку подвернулись раскрытые «опричниками» розенкрейцеры… Из допросов ясно, что Голубов вышел с ними в контакт еще в июне, представился тайным врагом режима, предложил добыть взрывчатки и вообще помочь в организации терактов, и мистики клюююнули. Попались на эту удочку… и бах! Бабах! Бабах! Взрывы, жертвы, угроза, ОКЖ ведет расследование, но без особого успеха, и Хан спешит к вождю… — министр ткнул рукой себе за спину, туда, где со стены гневно взирал Огневский. — Докладывает, что им нужно больше полномочий, добивается своего, и после чего тайная организация раскрывается и ликвидируется в течении нескольких дней, поскольку все эти Белюстины, Мёбесы и Тегеры давно под колпаком у Голубова…
Вот так, банальная интрига, грызня у трона, борьба за то, чтобы быть первым среди равных; и ради того, чтобы вращались колеса хитрого замысла, гибнут люди, кровь используется как своего рода смазка.
Ну а Олег попал в это дело случайно, очутился в здании «Наследия» в тот момент, когда там прогремел взрыв. Потом угодил на глаза Голубову, и тот не удержался, решил отомстить, лишний раз унизить того, кто некогда посмел отказаться от предложения войти в «опричнину»…
Пусть покрутится инвалид, пускай побегает убогий, лишний раз ощутит, что ни на что не годен. А когда выяснится, что толку от статского советника никакого, часть позора падет и на министерство мировоззрения, откуда этот советник явился, где он был выращен, даже можно сказать, выкормлен…
Но посланные в Нижний эмиссары, на горе начальника штаба ОКЖ, оказались слишком сообразительными, так что пришлось срочно устранять опасных свидетелей, сначала инженера Павлова, а затем Проферансова, заключенного номер семьдесят одна тысяча сто пятьдесят пять.
Ну а против исключительной памяти Олега Голубов средства не нашел.
— Ясно, — сказал он, с трудом ворочая тяжелым, словно каменным языком. — А что будет? Ну, с теми, кого взяли? С розенкрейцерами?
Говорил в этот момент, точно косноязыкий житель глухой деревни.
— А ты не догадываешься? — на лице Штилера появилась еще одна улыбочка из его богатого арсенала, и на этот раз такая, что вполне бы подошла восьминогому хищнику, давшему министру прозвище.
Ну да, глупо было спрашивать…
Всех, причастных к взрывам, ждет фильтрационный лагерь, и никого не волнует, что Орден Света спровоцирован на терроризм темником Народной дружины, генерал-майором, начальником штаба ОКЖ…
Ждет он и Володьку Бера по прозвищу «Колобокс».
Эх, если бы он выбрал себе другой псевдоним!
Хотя тогда план Голубова и Хана воплотился бы в жизнь, НД вернула бы прежнее влияние, Олег возвратился в Казань с позором, а розенкрейцеры, обреченные с того момента, как на их след вышли жандармы, так или иначе оказались бы в тюрьме…
Но без участия статского советника Одинцова.
Нет, поздно жалеть о том, что сделано, и глупо утешать себя подобным образом.
Ты предатель, и именно ценой предательство купил право на эту победу, которой должен не гордиться, а стыдиться.
— Так что забууудь о них, и подумай лучше о себе, — сказал Штилер.
Олег кивнул:
— Я думаю.
— Награждать тебя каким-либо орденом в данной ситуации глупо, это только позлит Хана, а он и так вряд ли хорошо к тебе относится, после всего-то, что произошло, — продолжал рассуждать министр, не выпуская из длинных пальцев остро заточенный карандаш. — Но ордена — ерунда. Забрать тебя из «Наследия» сразу я не смогу, это будет выглядеть не очень-то красиво, поэтому какое-то время тебе придется провести у Снесарева, но это будет только на пооользу — отдохнешь, сил наберешься, да и эта история забудется немного, а потом обязательно вернешься к нам.
Услышь Олег такое еще две недели назад — он бы запел от радости, бросился бы целовать Паука, забыв о том, кто сидит перед ним, и на радостях закатил бы попойку в лучшем ресторане Казани…
Но сейчас он не ощутил ничего, никакой радости.
Слишком много всякого произошло за это время, и вокруг него, и внутри, где передумал и перечувствовал разное. Собака радуется, когда хозяин приказывает ей служить, но статский советник Одинцов, видимо, наконец-то научился быть человеком, и его перестало волновать то, что ранее составляло смысл, сердцевину жизни!
— Хм… ну да, хорошо, — выдавил он из себя, опуская глаза.
Но Штилер, увлеченный собственной речью, не заметил, что его собеседник не проявляет энтузиазма.
— В свете последних новостей нам придется значительно расширить штаты…
Каких новостей?..
Олег напрягся, вспоминая.
Несколько дней назад создано новое министерство, министерство вооружений, и его возглавил Михаил Кошкин, партиец не с самым большим стажем, но зато отличный спец… Вчера вечером началось вторжение в Грецию, российские войска при поддержке балканских союзников одержали первые победы, и об этом трубят фанфары в радиоприемниках…
— А, ты же не знаешь! — недоумение на лице Олега Штилер все же прочитал, слишком уж явным оно было. — Сегодня ночью, еще девятого по их времени, США объявили нам войну…
Ну вот и случилось то, о чем толковал Торопец, в конфликт вмешалась страна с мощнейшей экономикой мира, и теперь Вечной Империи придется и в самом деле сражаться чуть ли не со всей планетой.
И шансов на победу, откровенно говоря, не очень много…
Если еще и Германия поддержит союзников, ударит с запада…
— Так что нам, возможно, придется очень скоро создать специальное подразделение, ответственное за внешнюю пропаганду, чтобы оказывать воздействие на войска и народы противника, — разливался соловьем Штилер. — На военных надежда в этом плане невееелика, ну а мы этому направлению уделяли прискорбно мало внимания. Можно сформировать отдел, в нем два сектора, чтобы один занимался изготовлением соответствующих материалов, другой — их распространением… плюс надо предусмотреть деление по национальным направлениям, ведь наивно будет думать, что на японцев и англичан можно воздействовать одними и теми же методами. Привлечем специалистов, подолгу живших в других странах, разбирающихся в том, как думают наши враги…
Да, планов у министра громадье, и в этих планах наверняка отыщется теплое местечко для переведенного ныне в «Наследие» статского советника — с хорошим окладом, непростой, но интересной и живой работой, с перспективами служебного роста, наград и командировок.
Но только все это Олега интересовало мало.
Ради чего ему вкалывать, стремиться к титулу действительного статского советника?
Ради народа и страны… идеалов, что когда-то казались монолитом, но за последние недели рассыпались в пыль?
Ради семьи, от которой осталось две могилы?
— Предполагает установление последовательных методов работы, опирающихся на знание экономической, политической и военной обстановки, а также на знакоооомство с положением в рядах неприятеля! — тут министр сделал паузу, давая собеседнику понять, что сейчас последует важное заявление. — И я уверен, что никто лучше тебя не справится с этой задачей!
Белке предлагают вернуться в клетку из золотых жердочек, к колесу, что так легко вертится, когда в нем бежишь, к кормушке, в которую вовремя, без перерывов, кладут отборные орехи.
— Ну да, хорошо, — повторил Олег, просто потому, что промолчать в такой момент невозможно.
— Вот, глянь, образчик работы противника, настоящая глупость, вода на нашу мельницу, — Штилер порылся в лежащих на столе бумагах, извлек аляповатую, сплошь из алого и черного, листовку. — Добыта вчера на Балканском фронте, предположительно — рааабота англичан.
«А сегодня уже в Казани» — подумал Олег, разглядывая листовку.
На ней был изображен рыжий урод с вытаращенными глазами, похожий на Огневского, поджигающий факелом земной шар, и опускающаяся сверху громадная рука со сжатым кулаком. Рукав ее был сшит из флагов союзников — Франции, Великобритании, Японии, а надпись сверху гласила «Кара для поджигателей войны неизбежна! Русские солдаты, не верьте своим вождям!».
— Идиоты, неужели они не понимают, что сейчас авторитет премьер-министра высок как никогда? — сказал Штилер. — Что после всех наших побед любая попытка очернить его или свеергнуть с пьедестала окажется безуспешной? Или вот еще одна, посмотри…
На этот раз Олегу предъявили листок, озаглавленный «ПРОПУСК К СВОБОДЕ».
Ниже разъяснялось, как хорошо будет воину русской армии, если сдастся в плен, что за прекрасная жизнь ждет его по ту сторону фронта. С другой стороны размещались иллюстрации: слева — подыхающий на колючей проволоке окровавленный боец; справа — он же, но улыбающийся и нарядно одетый, в красиво обставленной комнате рядом с хорошенькой сестрой милосердия.
— Много слов, — сказал он, мгновенно оценив длину текста. — С одного взгляда не усвоишь.
— Вот и яяя о чем говорю. Дилетанты! — министр фыркнул. — Мы показывали это нашим. Любой солдат, русский, казак, якут или грузин, увидев такое, начинал смеяться, как сумасшедший. Только последний идиот поверит, что в лагере хорошо кормят, тепло одевают и развлекают… Наши листовки для французов или американцев будем для начала проверять на военнопленных, чтобы вот так не осрамиться. Тааак, ага… — он глянул на наручные часы. — Все, договорились. Больше двух-трех месяцев тебе скучать не придется, так что отдыхай, набирайся сил…
Отведенное на «задушевную беседу» время вышло, пора уходить.
Олег поднялся, Штилер проводил его до двери приемной, и на прощание даже похлопал по плечу.
— Машину вам вызвать? — спросил дежурный адъютант, усатый штабс-капитан.
— Нет, спасибо. Так дойду.
До «Наследия» недалеко, пешком — минут пятнадцать, если шагать нога за ногу.
Олег забрал пальто и шляпу с вешалки для посетителей, одевшись, вышел в коридор.
Передвигаясь по министерству, он упорно смотрел в пол, и больше всего боялся, что встретит кого-нибудь из знакомых, хотя бы того же Кирпичникова. Ему было невыносимо стыдно — не только за то, что он сделал неделю назад, купив победу ценой предательства, а вообще за то, что он творил все эти годы, работая сначала в Питере, потом в Москве и под конец здесь, в этом самом здании.
Громоздил исполинское здание из полуправды, лозунгов и статей, текстов листовок и радиообращений, красивую иллюзию, оказавшуюся надгробным камнем не только над его собственной душой и жизнью, но и над душой целой страны.
Они хотели построить новую Россию, евразийскую, свободную.
И они ее построили, действительно новую… но вот с остальным вышла промашка.
От живого, искреннего, свежего учения Трубецкого, Алексеева и Савицкого осталась лишь оболочка, а свобода исчезла, растворилась под гнетом тяжелого камня Вечной Империи, фальшивой идеократии, взваленной на плечи многострадальным российским народом.
Чем тут гордиться?
Едва вышел на крыльцо, как лицо залепило снегом, но от этого стало даже легче — пусть холод и сырость, даже физическая боль, все же они отвлекают от того, что творится в душе. Олег поежился, поднял воротник плаща, защищаясь от ледяного ветра, и тяжело зашагал вниз по лестнице.
Метель бесновалась над Казанью, словно на календаре был февраль, а не октябрь.
Что принесет с собой подступающая зима?
Такие же вот погодные катаклизмы, новые карточки на продукты, и похоронки, похоронки — в тысячи семей, с разных фронтов, от гор Греции до равнин Китая и вод Индийского океана.
— Олег! Ты? — негромкий окрик нагнал в тот момент, когда Олег сошел на тротуар, заставил сбиться с шага.
Ну точно, Ставский-Кирпичников, в том же френче под распахнутой шинелью, с улыбкой на усатой физиономии.
— Привет, — сказал он, протягивая руку для пожатия. — Говорят, ты к нам вернешься?
Начальник отдела общей пропаганды знал обо всем, что творилось и даже еще только планировалось в стенах родного министерства. А уж в умении держать нос по ветру и подлаживаться под изменчивое и не всегда предсказуемое начальство с ним могли сравниться немногие.
Вот и сейчас он смотрел и говорил совсем не так, как двадцать второго сентября, когда они виделись здесь же.
— Вряд ли, — бросил Олег, морщась от запаха табака, и чувствуя, что ему физически неприятен этот человек.
Вернуться в логово Штилера после всего, что произошло?
Вновь стать одним из паучат?
— Это как же? — удивился Кирпичников. — Неужели откажешься?
Да, отказаться, когда тебя приглашает сам министр мировоззрения, нельзя, но есть выход, выход есть всегда, правда думать о нем не очень хочется, слишком это неприятно, но здесь и не надо думать, надо действовать.
— Посмотрим, — сказал Олег. — Ты не беспокойся… все будет нормально, надо бы встретиться как-нибудь, обязательно, вот только в делах просвет наступит, а то в «Наследии»… Ладно, я побежал.
Он еще раз потряс руку Кирпичникова, и заторопился прочь.
О том, что ему в лицо бросили цитату из него же самого, начальник отдела общей пропаганды вряд ли догадался.
— Э… ну ладно, — растерянно произнес он.
Оставив позади площадь Евразии, Олег замедлил шаг.
Торопиться некуда, можно неспешно пройтись по городу, ставшему новой столицей, символом синтеза Востока и Запада, осуществленного здесь, на древней волжской земле, некогда бывшей вотчиной ханов Золотой Орды, а затем русских царей еще до времен их обольщения европейской культурой…
Проклятый Петр!
Олег вздрогнул, поняв, что думает, как положено правоверному евразийцу.
Ну да, сначала ты веришь в некие идеалы осознанно, а потом они становятся частью тебя, влияют изнутри на поступки, слова и даже мысли, причем так, что воздействие это невозможно заметить.
— «Империя»! «Империя»! Свежий выпуск «Империи»! — прокричал мальчишка-разносчик, пробегая мимо. — Победоносное наступление на Балканах! Фронт прорван в трех местах! Наступление! Наступление!
Олег поморщился — слышать о победах страны, служению которой он отдал много лет, было неприятно. Народ от этих побед не получит ничего, а государство… слепой идол, грандиозная пирамида, возводимая людьми в безумном ослеплении, паутина, уродливый организм…
Пусть он станет больше и сильнее, что с того?
Свернул с улицы Единства, в глаза бросилась все та же афиша на стене — «Варшавский гамбит» с Черкасовым и Крючковым, военная сага, повесть о победе над подлыми и лживыми германцами.
Олег мог пересказать содержание, не заглядывая в кинотеатр.
Определяемые идеологией шаблоны, всюду они…
Он поднялся на крыльцо, прошел под табличкой «Институт изучения евразийской истории „Наследие“», внутри предъявил вахтеру пропуск, и вскоре оказался в пределах специального сектора. Перед дверью, за которой стоял его рабочий стол, на мгновение задержался, и лишь после паузы секунд в тридцать потянул за ручку.
— О, Олег Николаевич! Какая радость, да-с! — Николай Филиппович Степанов, заведующий, был на месте. — Видит Господь, я каждый день молился, чтобы с вами все обошлось благополучно. Сказывали, что вы там попали в переплет.
— Всякое было, — неохотно отозвался Одинцов.
— Но ничего, главное, что вы вернулись, что вы с нами. Может быть, чаю изволите? — Степанов хлопотал, точно большая наседка. — Нет? Ну ладно, как хотите… Располагайтесь. Должен сообщить, что сейчас отбываю, и сегодня уже не появлюсь… Петр Петрович ныне в Киеве, там обнаружились интереснейшие документы, относящиеся к ложе «Великий Восток народов России», так что сегодня вы тут за хозяина.
Вечно отсутствующий заместитель, как ему и положено, отсутствовал.
Заведующий сектором тоже внушал Олегу отвращение, хотя и не такое сильное, как Кирпичников — не позыв к рвоте, при котором остается лишь бежать в туалет, а легкую тошноту. Но сидеть с ним в одном помещении, делить этот кабинет изо дня в день, пусть даже в течение всего нескольких месяцев?
— Счастливо оставаться, да-с, — Степанов накинул черное, похожее на рясу пальто и, перекрестившись, вышел.
Олег же уселся за свой стол.
Надо решить, что делать дальше… даже не решить, а решиться.
Осознание того, что этот шаг неизбежен, пришло к нему несколько дней назад, когда он сидел в нижегородском охранном отделении, боясь высунуть нос за его пределы и дурея от скуки. Поначалу он испугался, но потом как-то привык к этой мысли, даже нашел утешение в том, что скоро все закончится.
Осталось сделать несколько простых движений, и тогда…
Или нет, отступить, поддаться страху, что легкой дрожью гуляет сейчас по внутренностям?
Но что тогда?
Отказать Штилеру и остаться здесь, в «Наследии» на долгие годы, не имея возможности вырваться, ведь об этом министр позаботится в первую очередь, а то еще и найдет какой другой способ унизить строптивца. Или согласиться, и вернуться к работе, столь долго казавшейся интересной и полезной, но исполнять свой долг без прежней веры, а с отвращением и осознанием того, что именно он творит.
Хрен редьки не слаще.
И в том, и в другом случае он увидит, что дальше произойдет с Россией, а ведь родину скорее ждут тяжкие испытания, чем победы. Если даже уйдут приступы головной боли и сгинут остальные последствия контузии, то из его идеальной памяти никуда не денутся воспоминания, все, вплоть до самых давних, и они-то будут терзать не хуже, чем орел, прилетавший клевать печень Прометея.
— Проклятье… — пробормотал Олег, собираясь с духом.
Нет уж, лучше покончить со всем сразу.
Он встал, и медленно, точно борясь со встречным ветром, преодолел два метра до стола заведующего сектором. Выдвинул главный ящик, поворошил лежавшие в нем бумаги, а затем аккуратно и методично начал осматривать меньшие.
То, что искал, по закону подлости нашел в самом последнем, правом нижнем.
Пистолет Степанова был больше, чем тот, из которого не так давно стрелял сам Олег, и чем наградная игрушка, хранившаяся в шкафу у Шульгина — настоящее боевое оружие, накладки на рукояти, удлиненный ствол, но в принципе то же самое, предохранитель и спусковой крючок на тех же местах.
Благодаря капитану из нижегородского охранного отделения он теперь умел этим пользоваться.
Умел пользоваться и мог воспользоваться… если хватит духу.
Олег вернулся на свое место, пистолет положил на стол перед собой.
Так просто… нажать два рычажка, и все останется позади, боль уйдет, растворится в холодном небытии. Совершивший подобное в райские кущи не попадет никогда, даже если они существуют, а адские муки после того, что пережил здесь, покажутся оздоровительными процедурами…
— Прошу прощения… Николай Филиппович? — спросил заглянувший в кабинет широкоплечий юноша, тот самый Борис Юркевич, «молодой и талантливый писатель», и Олег торопливо прикрыл оружие листком бумаги.
Сердце заколотилось часто-часто — не хватало еще, чтобы его остановили в последний момент.
— Уже уехал, — сказал Олег, сердясь на себя за этот испуг, и за то, что не догадался запереть дверь.
— А… ну жаль, жаль, — и Юркевич исчез в коридоре.
Так, надо достать ключ, полученный в первый день работы в «Наследии», вставить в замок и повернуть, чтобы никто более не помешал. Затем взять пистолет, снять с предохранителя и поднести к виску, чтобы ощутить холод металла собственной кожей… нажать спусковой крючок, какой же он тугой.
Нет, не так…
Подобное он мог совершить еще двадцать седьмого, едва узнав, что у Степанова есть оружие… Тогда бы не узнал о замысле Голубова и Хаджиева, не разрушил бы его, но и не предал бы Володьку Бера…
Но теперь все несколько сложнее, он бежит не столько от телесных мук, сколько от укусов совести, от отчаяния и бессмысленности, от стыда за содеянное и злости, от гнева и презрения к самому себе, от того, что отравляет душу, разрушает ее.
И поэтому он не может завершить все вот так просто.
Не очень хорошо соображая, что именно делает, Олег прошел к одному из шкафов, принялся вытаскивать тяжелые, набитые бумагами папки… ага, вот оно, то, что нужно, аккуратно сложен, но нужно встряхнуть, чтобы избавить от измаравшей черное полотнище канцелярской пыли.
Флаг Вечной Империи лег на стол легко и мягко, сверкнул белый трезубец.
Да, так будет правильно… он отдал этому знамени много лет жизни, всю жизнь, а теперь посвятит ему свою смерть.
В запертую дверь кабинета постучали, затем кто-то принялся дергать ручку, послышались возбужденные голоса, но Олег не обратил на это внимания. Даже если Юркевич оказался глазастым, заметил лежащее на столе оружие, то это ничего не изменит… слишком поздно, все уже решено, окончательно и бесповоротно.
Может быть, там, по другую сторону, он встретится с Анной и с сыном?
Или ни с кем не встретится…
Олег сел, наклонившись над столом, и пистолет приставил к груди — он выстрелит, и горячая кровь из пробитого сердца зальет черный флаг, а затем уже мертвое тело рухнет на него, закроет этот проклятый символ, что некогда мыслился благословением и для него самого, и для всей страны!
В дверь лупили уже с такой силой, что трещали петли.
Ничего, они все равно не успеют.
Олег закрыл глаза, задержал дыхание, потянул за спусковой крючок, услышал грохот, ощутил толчок в грудь…
…и рухнул в окаймленную золотом черноту.

Андрей Валентинов
Не сказка и не ложь

Новую книгу хорошего писателя Дмитрия Казакова всячески рекомендую.
Поверившим на слово — очень благодарен, всем прочим же напомню общеизвестное. Дмитрий Казаков издается давно и успешно, его книги о разном, однако никогда не бывают плохо написаны или скучны. «Черное знамя» не может быть скучным по определению, ибо написано в «жанре» альтернативной истории, одном из самых сложных и одновременно увлекательных.
Вот тут меня и тормознут, причем сразу в дюжину глоток, дружным хором. Альтернативная история? Это что — попаданцы?! Опять?
Самое время крест сотворить. С Янки при всевозможных Дворах и вправду — беда даже не переизбыток — эпидемия. Первыми отреагировали всё видящие и понимающие книгопродавцы. На свежих томиках появились самодельные лейблы с суровой констатацией: «Без попаданцев». Можно лишь поразиться возможностям и трудолюбию наших графоманов. Всего за несколько лет испаскудить одно из самых интересных направлений альтернативной истории! Увы, пока что на фронте без перемен, попаданцы, как Плейшнеры из древнего анекдота, всё падают и падают, и несть им конца.
В этой книге попаданцев НЕТ. Сколь приятно читать альтернативную историю БЕЗ очередного кретина с ноутбуком в зубах!
Впрочем, «приятно» — не совсем точное слово. Читатели, знакомые с творчеством Дмитрий Казакова, знают, что пишет он хорошие книги. И всё «литературное» на месте, и «фантастического» в самую меру. Но вот «приятное» — это больше для женских романов. Произведения нижегородского писателя порой бывают непривычно на нынешний изнеженный вкус жесткими, а иногда и страшноватыми. «Черное знамя» — очень хорошая и очень страшная книга. И это не тот страх, что мелкими бульбочками всплывает в «вампирских» сагах. Даже странно, что этакая гламурь способна хоть кого-то даже не напугать — взволновать. И столь ныне популярные зомби кажутся не слишком опасными. Вампиры, говоришь? Зомби, говоришь? Чепуха это на постном масле — по сравнению с тем, что чувствуешь, когда перед рассветом начинают колотить прикладами в дверь…
«Черное знамя» — классический роман-предупреждение. На первый взгляд о том, что могло бы случиться, но Бог спас, на второй же, более внимательный — о том, что никуда не делось, и словно помянутый зомби по-прежнему стоит за дверью, причем, если что, войдет без стука.
Сюжеты на тему Спасения Отечества от горестей ХХ века в нынешней фантастике изъезжены вусмерть. Рецепты, однако, не слишком разнообразны. В 1990-х страну спасали от Сталина, в начале 2000-х — от Октябрьского переворота. В последнее время нырнули поглубже, принявшись переигрывать несчастливую Русско-Японскую, ныне слывущую корнем всех бед. Отчасти это справедливо, и автор начал с того, что пошел навстречу пожеланиям «спасителей», помянутую войну попросту отменив.
Лично для меня момент «развилки» всегда чрезвычайно интересен. Могло такое быть? Автор не стал углубляться в детали, однако история «реальная» подсказывает: могло, причем без излишнего надрыва. От руководства Российской империи требовалось пойти на уступки на переговорах с принцем Ито в 1903 году — и одновременно усилить дальневосточную группировку несколькими линейными кораблями. Японский план не предусматривал возможность войны при наличии у русских более десятка броненосцев.
Так просто? А почему бы и нет? Япония 1903 года — не Япония после Портсмута.
Не воевнули, пронесло — и понесло по Истории дальше. Первой революции не случилось, поп Гапон так и закис в безвестности, и галстуки «столыпинские» не вошли в моду. Заодно и армию не стали реформировать. Не с чего, ни Мукдена за плечами, ни Цусимы… Благодать!
И докатились до Первой мировой…
Подробности — в романе, сейчас важнее итог. Разгром, «похабный» мир пострашнее Брестского, переворот, смута. Однако Первой революции не было, «левые» слабы и неорганизованны. «Красных» нет, Зимний не взят, Буденный не собирает свою Конную. Но и «белых» тоже нет, ибо не случилось классического «февраля».
Вот она, альтернатива! Не нравится Совдепия с «вэчэкой» и продразверсткой — нет Совдепии. И Колчакии нет, и не уходят самые упорные за море с Врангелем. Вместо «той единственной гражданской» — долгие тоскливые годы «Веймарской» России. Самое время тем, кто историю знает, насторожиться. В нашем горестном «реале» лучшие из лучших по обе стороны фронта кровью решали, каким будет Грядущее. А здесь кому и как решать? Что может вылупиться в скучном безнадежном болоте?
Сценарий хорошо известен — тот самый, «веймарский». Автор, не слишком скрываясь, накладывает реалии послевоенной Германии на нашу невеселую «альтернативу». Слабое правительство, больная экономика, инфляция, ненавидящие всех и вся ветераны-фронтовики. А вот и НСДАП — пока еще партия-эмбрион, приют обиженных, вот и доморощенный Гитлер речь произносит. Названия и фамилии, понятно, другие, но сходные обстоятельства дают очень похожий результат.
Любопытен калейдоскоп реальных имен, встроенных авторов в его альтернативную реальность. Почти все кусочки мозаики легли совершенно без скрипа. Чем «евразийство» умнее того бреда, что несло Общество Туле (атланты, лемуры, пятая, прости господи, раса)? Корнилов вместо Людендорфа, Колчак вместо Редера. Можно поверить даже в героического авиатора-аса Козакова, превратившегося в некое подобие отечественного Геринга. Что ни говори, Толстый Герман тоже был патриотом и героем не из последних. Лично я посмеялся лишь однажды, наткнувшись на Хаджиева, хана Хивинского в роли не то Рема, не то самого Гиммлера. Автор неплохо пошутил. Реальный Хаджиев, адъютант Корнилова, был даже не холуй, а так, холуёк мелкий, прославившийся лишь умением добывать водку в походных условиях. После гибели шефа убежал с фронта без оглядки, обретя покой аж в далеком Мехико, где стал отнюдь не вождем штурмовиков, а хозяином маленького кинотеатра. Вот если бы автор воткнул на его место барона Унгерна! Или все-таки нет? Уж слишком любил вольную волю самозваный остзейский Махакала. Такие опасны и для «белых», и для «красных» и даже для «коричневых».
В остальном же всё штатно. Штурмовые отряды, кровавые драки на улицах и в пивных, Хорсты Вессели в ассортименте, первые стычки между будущими фюрерами. И, наконец, победа! «Знамена ввысь! В шеренгах, плотно слитых, СА идут, спокойны и тверды…» Все то же самое, разве что под балалайку. Вот и концлагеря, и выявление тех, у кого другая форма носа, а там и ночь Длинных Ножей не за горами…
Вся эта мерзость показана глазами главного героя, одного из «старых гвардейцев». Его судьбе собственно и посвящена книга. Про приключения и злоключения статского советника Олега Одинцова читатель узнает сам, для того и написано. Могу лишь слегка посетовать, что случившееся с героем слишком уж закономерно, даже предсказуемо. Однако, автор прав — вступивших на коричневую дорогу ждет именно такая судьба — и такой финал.
Все? Закрываем книгу, благодарим писателя — и не без некоторого удовлетворения констатируем, что России в страшном ХХ веке была уготована все же иная судьба? Нельзя сказать, что сталинизм был «лучше». Но… Лучше уж Сталин, ей богу!
Все верно, но подводить итоги рано. «Черное знамя», увы, не только о несостоявшемся Прошлом, она и о вполне реальном Настоящем, а также о Грядущем, которой вполне МОЖЕТ БЫТЬ.
«Веймарский синдром» — разве это не о дне сегодняшнем? Не идеи ли великого Реванша вдохновляют ныне очень многих из родившихся после 1991-го? Или на «постсоветском» пространстве недостаток кандидатов в фюреры? А уж лозунги, методы, приемы — так и вообще один в один. Главное же — преклонение перед Силой, в конечном счете всё равно какой и чьей, ибо Реванш без нее невозможен. Повторюсь, сходные обстоятельства дают очень похожий результат.
Было бы смешно — но, увы, ничуть не смешно. Описанная в романе бредятина с «наследством Чингисхана» в качестве путеводной идеи ныне не только реальна, но и давно обзавелась легионом поклонников. И не в политике — в нашей Фантастике. Великие творения «китайца» Ван Зайчика с его Ордусью — разве не похоже? А ведь как нравилось, как хвалилось!
Все камешки уже на месте. Кое-кто уже и мозаику начал складывать.
А что в итоге, пусть и предварительном? На «постсоветском» пространстве слово «антифашист» («антифа»!) для очень многих стало ругательством. Что тут скажешь? «Знамена ввысь! В шеренгах, плотно слитых, СА идут, спокойны и тверды…» Да, ничего у этой сволочи не получиться, за Веймаром неизбежно последуют знамя Победы над куполом и Нюрнберг с его скамейками. Но ведь сколькими жизнями заплатить придется!
Фантастика, говорите? Да, конечно, она самая. Остроухие эльфы, влюбленные вампиры, эскадры «попаданцев» с ядерными ракетами наперевес, добрый и хороший Четвертый Рейх… Сказка — ложь? Увы, сейчас не пушкинские времена. Порой лжет Реальность, причем нагло и жестоко. Фантастика говорит правду.
Фашистским мерзавцам новая книга Дмитрия Казакова не понравится. Всем прочим: «красным», «белым», иноцветным и даже прозрачно-аполитичным — всячески рекомендую. Даже любителям баронов и драконов. Прочитайте, польза будет.
Напоследок же что-нибудь примиряющее, политкорректное, чтобы тонкие читательские нервы, к добрым любящим вампирам привыкшие, слишком не волновать.
Пожалуй, это:

Так убей фашиста, чтоб он,
А не ты на земле лежал,
Не в твоем дому чтобы стон,
А в его по мертвым стоял.
Так хотел он, его вина,—
Пусть горит его дом, а не твой,
И пускай не твоя жена,
А его пусть будет вдовой.

(Константин Симонов)

Несколько слов от автора напоследок

Во-первых, автор должен выразить благодарность Владиславу Гончарову и Андрею Валентинову, первому — за предоставленные в распоряжение автора книги, второму — за советы, консультации по ряду вопросов и за послесловие.

Во-вторых, многие в процессе чтения наверняка не раз восклицали «Нет, такого просто не может быть!» по поводу предложенной в книге исторической альтернативы.
Но друзья мои, то же самое вскричал бы любой интеллигентный европеец, скажи ему кто в 1914 году, что через тридцать лет место кайзера Вильгельма Второго займет уличный художник родом из Австрии, а в России будут править ортодоксальные марксисты.
Евразийская империя имела мало шансов возникнуть на самом деле, но такие шансы все же имелись…

В-третьих, автор обязан повиниться, что в тексте вольно обошелся с некоторыми реально существовавшими людьми, и принести извинения памяти и родственникам тех, кто в «Черном знамени» выведен в крайне несимпатичном облике.
Нужно помнить, что литературный образ отличается от прототипа, и порой сильно.

В-четвертых, нужно перечислить встречающихся или просто упомянутых в книге персонажей российской истории:
Александра Федоровна (урожденная принцесса Виктория Алиса Елена Луиза Беатриса Гессен-Дармштадтская
), супруга Николая II, российская императрица, имела значительное влияние на мужа, а через него — и на государственные дела, после отречения — в ссылке, расстреляна вместе с мужем и детьми в 1918 г.
Алексеев Михаил Васильевич, генерал, один из лучших полководцев Первой мировой, с 1915 г. — начальник штаба Верховного Главнокомандования, по некоторым сведениям, был связан с заговорщиками, планировавшими свержение Николая II, после падения империи очень недолго был главнокомандующим, принял участие в организации белого движения, умер в 1918 г.
Алексеев Николай Николаевич, философ, правовед, один из идеологов евразийства, профессор Московского университета, сотрудничал с Временным правительством, участвовал в белом движении, с 1920 г. — в эмиграции, в годы Второй мировой принимал участие в Сопротивлении на территории Югославии, умер в 1964 г.
Базили Николай Александрович, потомственный дипломат, вице-директор канцелярии МИД, директор Дипломатической канцелярии при Ставке верховного главнокомандующего в 1916–1917 гг., затем в эмиграции, историк, литератор, банковский служащий, умер в 1963 г.
Бакунин Федор Алексеевич, советский военачальник, генерал, герой обороны Могилева в 1941 г., умер в 1984 г.
Балашев Петр Николаевич, политический деятель времен правления Николая II, Председатель Всероссийского национального союза (партии умеренно правых), депутат Государственной Думы, с 1917 г. — в эмиграции, умер после 1927 г.
Батолин Петр Прокофьевич, предприниматель-миллионер, один из богатейших людей России в начале 20 века, хлеботорговец, банкир, нефтепромышленник.
Белюстин Всеволод Вячеславович, известен под прозвищем «Московский Сен-Жермен», мистик, розенкрейцер, глава Ордена московских розенкрейцеров, переводчик в Наркомате иностранных дел, арестовывался в 1933 г., затем в 1940 г., после второго ареста осужден на десять лет, дальнейшая судьба его неизвестна.
Бер Владимир Владимирович, из дворян, анархо-мистик, руководитель нижегородского отделения Ордена Тамплиеров или Ордена Света, арестован и сослан в 1925 г., вторично арестован и сослан в 1931 г., расстрелян в 1938 г.
Быстров Михаил Николаевич, из рабочих, наборщик в различных типографиях Петрограда и Ленинграда, в 1918–1922 гг. состоял в ВКП (б), мистик, масон, член ложи «Астрея», арестован в 1926 г., о дальнейшей судьбе сведений нет.
Вернадский Георгий Владимирович, историк, один из идеологов движения евразийцев, с 1920 г. — в эмиграции, умер в 1973 г.
Витте Сергей Юльевич, видный государственный и политический деятель царствований Александра III и Николая II, министр финансов, глава Комитета и Совета министров, заключил для России Портсмутский мир, закончивший русско-японскую войну, один из авторов Манифеста 17 октября 1905 года, с 1906 года в отставке и опале, умер в 1915 г.
Волконский Владимир Михайлович, князь, государственный деятель времен правления Николая II, монархист, депутат Государственной Думы, товарищ ее председателя, в 1915–1916 гг. — товарищ министра внутренних дел, с 1917 г. — в эмиграции, умер в 1953 г.
Воронцов-Дашков Илларион Иванович, граф, государственный деятель второй половины девятнадцатого — начала двадцатого веков, долгое время — министр двора и уделов, позже — наместник Кавказа, один из знатнейших и влиятельнейших вельмож своего времени, умер в 1916 г.
Герасимов Александр Васильевич, жандармский генерал, в 1905–1909 гг. начальник Санкт-Петербургского охранного отделения, фактически разгромил Боевую Организацию партии эсеров, с 1914 г. — в отставке, с 1917 г. — в эмиграции, умер в 1944 г.
Головин Николай Николаевич, генерал, военный теоретик, историк, участник Первой мировой, начальник штаба фронта, участник белого движения, с 1920 г. — в эмиграции, во время Второй мировой сотрудничал с немцами во Франции, поддерживал РОА, умер в 1944 г.
Голубов Николай Матвеевич, из донских казаков, окончил Донской кадетский корпус, Михайловское артиллерийское училище, молодым офицером увлекался скаковым спортом, участник русско-японской войны, Балканской войны 1912 г. (добровольцем в болгарской армии), Первой мировой, отличался исключительной храбростью, был ранен 16 раз, после Февральской революции активно включился в политику в Новочеркасске, стал на сторону большевиков, убит в 1918 г.
Гриневецкий Василий Игнатьевич, ученый, профессор, директор Императорского Московского технического училища, умер в 1919 г.
Гучков Александр Иванович, политический деятель времени правления Николая II, основатель партии «октябристов», в 1910-11 — председатель Государственной Думы, министр Временного правительства, с 1918 — в эмиграции, умер в 1936 г.
Данилов Юрий Никифорович, военачальник, генерал, в 1914–1915 гг. — генерал-квартирмейстер штаба Верховного Главнокомандования, приверженец великого князя Николая Николаевича, с 1920 г. — в эмиграции, умер в 1937 г.
Дмитрий Павлович, великий князь, внук императора Александра II, двоюродный брат Николая II, в 1916–1917 гг. рассматривался как один из возможных претендентов на трон в случае насильственного устранения Николая, принимал участие в убийстве Распутина, с 1917 г. — в эмиграции, умер в 1942 г.
Дубровин Александр Иванович, политический деятель времен правления Николая II, основатель и глава Союза Русского Народа, крупнейшей черносотенной организации, арестован во время Февральской революции в 1917 г., вторично арестован в 1920 г., уже большевиками, и расстрелян в 1921 г.
Ерандаков Василий Андреевич, из донских казаков, жандармский полковник, контрразведчик, служил в Нижегородском губернском жандармском управлении, участник белого движения, умер в 1919 г.
Игнатьев Алексей Алексеевич, граф, военный, дипломат, писатель, много лет служил русским военным атташе во Франции, после Октябрьского переворота 1917 г. перешел на сторону большевиков, умер в 1954 г.
Игнатьев Алексей Павлович, граф, генерал, был киевским и иркутским генерал-губернатором, член Государственного Совета, по некоторым сведениям, во время революции 1905–1907 гг. состоял в числе заговорщиков, готовивших свержение Николая II, не при совсем ясных обстоятельствах убит в 1906 г.
Кирилл Владимирович, великий князь, внук Александра II, двоюродный брат Николая II, долгое время был с ним в семейном конфликте, в 1916–1917 гг. рассматривался как один из возможных претендентов на трон в случае насильственного устранения императора, во время Февральской революции перешел на сторону восставших, с 1917 г. — в эмиграции, с 1918 г. — глава дома Романовых (в 1924 г. провозгласил себя императором, что было признано далеко не всеми), умер в 1938 г.
Кириченко (Астромов) Борис Викторович, юрист и масон, ученик криминалиста и масона Чезаре Ламброзо в Туринском университете, основатель и секретарь нескольких масонских лож в России, в 1925 г. предлагал ОГПУ свои услуги в качестве осведомителя в масонской среде, в 1926 г. репрессирован и сослан, в 1940 арестован вторично, дальнейшая его судьба неизвестна.
Козаков Александр Александрович, военный летчик, полковник, в 1915 г. совершил первый удачный таран в истории авиации, всего сбил 32 аэроплана противника, участник белого движения, погиб в 1919 г.
Коковцов Владимир Николаевич, видный государственный деятель времен правления Николая II, финансист, министр финансов, председатель Совета министров, с 1918 г. — в эмиграции, умер в 1943 г.
Колчак Александр Васильевич, военный моряк, адмирал, участник Первой мировой, командир Черноморского флота, один из самых талантливых флотоводцев своего поколения, участник белого движения, в 1918–1919 гг. — Верховный Правитель России и главнокомандующий русской армией, расстрелян большевиками в 1920 г.
Кончиц Николай Иванович, советский генерал, в Красной Армии с 1919 г., участник Второй мировой, умер в 1975 г.
Корнилов Лавр Георгиевич, военачальник, путешественник-разведчик, востоковед, участник русско-японской и Первой мировой войн, генерал, в 1917 г. — Верховный Главнокомандующий, встал во главе т. н. «Корниловского мятежа», после чего попал под арест, откуда сбежал во время Октябрьского переворота, стал одним из родоначальников белого движения, погиб в бою в 1918 г.
Кошкин Михаил Ильич, советский военный конструктор-танкостроитель, создатель Т-34, умер в 1940 г.
Крымов Александр Михайлович, генерал, участник русско-японской и Первой мировой войн, по некоторым данным — состоял в числе заговорщиков, планировавших в 1916–1917 гг. свержение Николая II, покончил с собой после провала «Корниловского мятежа» (в котором активно участвовал) в 1917 г.
Лукомский Александр Сергеевич, военный деятель, генерал, участник Первой мировой войны, с 1910 г. — начальник мобилизационного отдела Главного управления Генерального штаба, в 1914 г. подготовил и провел общую мобилизацию, начальник штаба Верховного Главнокомандующего при генерале Корнилове, участник «Корниловского мятежа» и белого движения, с 1920 г. — в эмиграции, умер в 1939 г.
Маннергейм Карл Густав, военный и государственный деятель, выходец из аристократического рода шведского происхождения, генерал, участник русско-японской и Первой мировой, регент Финляндии в 1918–1919 гг., глава ее вооруженных сил в 1918–1920 и 1931–1944, президент в 1944–1946 гг., умер в 1951 г.
Мельгунов Сергей Петрович, историк, политический деятель времен правления Николая II, сначала кадет, потом руководитель партии народных социалистов, сотрудничал с Временным правительством, несколько раз арестовывался ВЧК, с 1922 г. — в эмиграции, умер в 1956 г.
Меньшиков Михаил Осипович, мыслитель, публицист и общественный деятель, один из идеологов русского националистического движения, ведущий сотрудник газеты «Новое время», расстрелян большевиками в 1918 г.
Мёбес Григорий Оттонович, барон, оккультист, теософ, один из известнейших мистиков России первой половины двадцатого века, преподаватель математики, руководитель Ордена Мартинистов, в 1928 репрессирован и сослан, дата смерти неизвестна, предположительно около 1934 г.
Мильчаков Александр Иванович, советский комсомольский, партийный и хозяйственный деятель, в 1928–1929 гг. возглавлял ВЛКСМ, в 1938 году репрессирован, в 1954 реабилитирован, умер в 1973 г.
Милюков Павел Николаевич, историк, политический и думский деятель времен правления Николая II, лидер конституционно-демократической партии, министр в составе Временного правительства, с 1918 г. — в эмиграции, умер в 1943 г.
Михаил Александрович, великий князь, сын Александра III, брат Николая II, военачальник, генерал, по сообщениям современников, отличался простотой и доверчивостью, после отречения старшего брата в 1917 г. в его пользу тоже отказался от трона, находился под домашним арестом, расстрелян большевиками в 1918 г.
Николай II, последний российский император (с 1894 г.), Верховный Главнокомандующий русской армии с 1915 г., отрекся от престола после Февральской революции в 1917 г., расстрелян большевиками вместе с семьей в 1918 г.
Николай Николаевич (Младший), великий князь, внук Николая I, дядя Николая II, генерал, главнокомандующий на первом этапе Первой мировой войны, очень популярный в армии и народе военачальник, с 1915 г. — командует Кавказской армией, с 1919 г. — в эмиграции, умер в 1929 г.
Оболенский, Александр Николаевич, князь, государственный деятель, градоначальник Петрограда в 1914–1916 гг., уволен от должности по настоянию императрицы, участвовал в белом движении, эмигрировал, умер в 1924 г.
Ортенберг Давид Иосифович, советский писатель, военный журналист, участник Гражданской войны, конфликта на Халхин-Голе, советско-финской войны, Второй мировой, редактор газеты «Красная звезда», генерал-майор, умер в 1998 г.
Парамонов Елпифидор Трофимович, известнейший купец, миллионер-предприниматель конца девятнадцатого — начала двадцатого веков, умер в 1909 г.
Проферансов Н. И. (имя-отчество в романе вымышленные, известны только инициалы), нижегородец, анархо-мистик, один из старейших членов Ордена Тамплиеров или Ордена Света, репрессирован в 1926 г., дальнейшая судьба его неизвестна.
Пуришкевич Владимир Митрофанович, политический деятель времен правления Николая II, крайний монархист, черносотенец, депутат Государственной Думы, участник убийства Распутина, боролся сначала против Временного правительства, затем против большевиков, умер в 1920 г.
Редигер, Александр Федорович, генерал, профессор, военный министр в 1905–1909 гг., умер в 1920 г.
Русин Александр Иванович, военный моряк, адмирал, военный атташе в Японии, участник русско-японской войны, во время Первой мировой — начальник Морского генерального штаба, помощник морского министра, в 1917 г. — сначала в отставке, потом — в эмиграции, умер в 1956 г.
Савинков, Борис Викторович, эсер, член, а позже и руководитель Боевой Организации, организатор ряда покушений на представителей власти, литератор, доброволец во французской армии во время Первой мировой, политик — активно работал на Временное правительство, боролся с большевиками в составе белого движения, в 1924 году арестован, в 1925 по официальной версии покончил с собой, выбросившись из окна.
Савицкий Петр Николаевич, родом из дворян, геополитик, географ, экономист, один из основоположников движения евразийцев, участник белого движения, с 1917 г. — в эмиграции, большую часть жизни провел в Праге, в 1945–1954 гг. — находился в лагере в СССР, умер в 1968 г.
Снесарев Андрей Евгеньевич, военный теоретик, востоковед, лингвист, педагог, участник Первой мировой войны, генерал, с 1918 г. сотрудничал с большевиками, командовал фронтом во время Гражданской войны, участвовал в создании Института востоковедения, в 1921–1930 годах его ректор и профессор, арестован в 1930, попал в лагерь, освобожден по болезни в 1934 г., умер в 1937 г.
Соломонов (Шумский) Константин Маркович, известный журналист начала двадцатого века, военный обозреватель «Биржевых ведомостей», «Утра России», «Нивы» в 1914–1917 гг., с 1917 г. — в эмиграции, умер в 1938 г.
Ставский (Кирпичников) Владимир Петрович, советский журналист, писатель, литературный функционер, участник Гражданской войны, генеральный секретарь Союза Писателей СССР в 1936–1941 гг., военный корреспондент на Халхин-Голе и на советско-финской войне, с 1941 специальный военный корреспондент газеты «Правда», погиб на фронте в 1943 г.
Степанов (Свитков) Николай Филиппович, писатель и публицист, монархист, исследователь масонства и борец с масонами, участник Первой мировой войны, с 1918 г. — в эмиграции, в 1965 г. принял постриг, умер в 1981 г.
Суворин Михаил Алексеевич, писатель, драматург, журналист, общественный деятель, сын издателя А. С. Суворина, в 1903–1917 гг. — редактор газеты «Новое время», с 1917 г. — в эмиграции, умер в 1936 г.
Сумароков-Эльстон, Феликс Феликсович, граф, после смерти тестя — князь Юсупов, генерал, в 1915 г. — главноначальствующий над Москвой и войсками Московского военного округа, смещен с должности по настоянию императрицы, с 1919 г. — в эмиграции, умер в 1928 г.
Тегер Евгений Карлович, анархист и оккультист, родился в Германии, участник революции 1905 г., Гражданской войны на стороне большевиков, сотрудник Наркомата иностранных дел, член Ордена московских розенкрейцеров, основатель ложи «Эмеш Редививус», арестован в 1928 г. и отправлен в ссылку, повторно арестован в 1937 г., дальнейшая судьба его неизвестна, предположительно расстрелян в 1942 г.
Теплов Владимир Владимирович, генерал, участник Первой мировой, белого движения, масон, по некоторым данным в 1916–1917 гг. состоял в числе заговорщиков, планировавших свержение Николая II, с 1920 г. — в эмиграции, умер в 1924 г.
Терещенко Михаил Иванович, предприниматель, банкир, политический деятель времен царствования Николая II, министр в составе Временного правительства, с 1918 г. — в эмиграции, умер в 1956 г.
Троцкий (Бронштейн), Лев Давидович, марксист, участник революции 1905–1907 гг., эмигрант, с 1917 г. в большевистской партии, вернулся в Россию, один из организаторов Октябрьского переворота 1917 г., один из создателей Красной армии, нарком по военным и морским делам, долгое время был фактически вторым лицом в государстве, проиграл в политической борьбе Сталину, с 1929 — вновь в эмиграции, убит в Мексике в 1940 г.
Трубецкой Николай Сергеевич, князь, лингвист, историк, философ, политолог, основоположник движения евразийства, автор его базовой доктрины, с 1920 г. — в эмиграции, умер в 1938 г.
Тухачевский, Михаил Николаевич, профессиональный военный, участник Первой мировой, в 1918 г. поддержал большевиков, быстро выдвинулся, считался одним из самых одаренных советских военачальников, начальник штаба РККА, заместитель наркома обороны, руководил механизацией армии, разрабатывал стратегию Красной армии в будущей войне, репрессирован и расстрелян в 1937 г.
Ульянов (Ленин) Владимир Ильич, один из лидеров Российской социал-демократической рабочей партии, предводитель ее большевистского крыла, один из руководителей революции 1905-7 гг., много лет провел в эмиграции, руководитель Октябрьского переворота 1917 г., после которого стал фактическим правителем России, умер в 1924 г.
Устрялов, Николай Васильевич, философ, политик, создатель идеологии национал-большевизма, член кадетской партии, с 1920 г. — в эмиграции, в 1925 г. принял советское гражданство, в 1935 переехал в СССР, в 1937 г. — репрессирован и расстрелян.
Хаджиев, Резак-бек хан, родом из семьи Хивинских ханов, военный, участник Первой мировой, участник белого движения, воевал против большевиков, эмигрировал, умер в 1966 г.
Челноков Михаил Васильевич, предприниматель, земский деятель, один из лидеров конституционно-демократической партии, депутат Государственной Думы, с 1918 г. — в эмиграции, умер в 1935 г.
Чернов Виктор Михайлович, видный эсер, один из основателей и лидеров партии социалистов-революционеров, много лет провел в эмиграции, вернулся в 1917 г., сотрудничал с Временным правительством, был избран председателем Учредительного собрания, с 1920 г. — в эмиграции, умер в 1952 г.
Щербаков Александр Сергеевич, советский партийный и государственный деятель, с 1939 г. — член ЦК ВКП (б), с 1941 г. — секретарь ЦК, глава Московской партийной организации, начальник Совинформбюро, начальник Главного политуправления Красной Армии, умер в 1945 г.
Эйзенштейн Сергей Михайлович, режиссер, сценарист, теоретик искусства, создатель фильмов «Броненосец „Потемкин“», «Александр Невский», «Иван Грозный», умер в 1948 г.
Эренбург Илья Григорьевич, прозаик, поэт, переводчик, общественный деятель, участвовал в революционном движении, сотрудничал с большевиками, хотя много времени проводил за границей, знаменитый антинацистский пропагандист, умер в 1967 г.
Юркевич Борис Платонович (Борис Норд, Борис Башилов), публицист, историк масонства, писатель, участник Второй мировой, попал в плен, затем в американскую оккупационную зону, с 1945 г. — в эмиграции, умер в 1970 г.
Юсупов Феликс Феликсович, князь, граф Сумароков-Эльстон, отпрыск одной из наиболее знатных и богатых российских фамилий, участник убийства Распутина, с 1917 г. — в эмиграции, умер в 1967 г.
Янушкевич Николай Николаевич, генерал, в 1914–1915 гг. — начальник штаба Верховного Главнокомандования, приверженец великого князя Николая Николаевича, с 1917 г. — в отставке, арестован и убит большевиками в 1918 г.
Прочие персонажи являются вымышленными.